Ваш регион:
^
Лента новостей
Разделы сайта
Все новости
Новости Поиск Темы
ОК
Применить фильтр
Вы можете фильтровать ленту,
выбирая только интересные
вам разделы.
Идёт загрузка

Интервью

Данный контент доступен для просмотра на персональных компьютерах и планшетах

Перейти на главную страницу

Аргентинская писательница — о жизни в Москве и том, почему русские не улыбаются

27 апреля, 15:00 UTC+3 Аргентина
Поделиться
Лилиана Вильянуэва

Лилиана Вильянуэва

© Silvana Sergio

Аргентинская писательница, журналист и архитектор Лилиана Вильянуэва в феврале этого года опубликовала на родине книгу Sombras Rusas ("Русские тени"), посвященную ее жизни в России.

Хроники были тепло встречены местными критиками, а издательство уже готовится к выпуску дополнительного тиража. Обладательница одной из самых престижных латиноамериканских литературных премий Casa de las Americas (2017) рассказала в интервью ТАСС о работе над произведением, переезде в Москву, возвращении домой и о русской душе.

— В вашей книге вы описываете четыре года жизни в Москве в конце 90-х. Почему книга была опубликована только сейчас, 17 лет спустя?

— На самом деле на этот вопрос нет ответа. Возможно, дело в том, что, если бы я написала ее тогда, это была бы другая книга. Это была бы книга о настоящем. Это была бы журналистская книга, и я не уверена, что сейчас такой результат был бы мне по душе.

Кроме того, я не собиралась писать книгу. Я думала, что Россия осталась позади вместе с тем, что я писала для новостного агентства, и заметками для французского радио, которые были исключительно про настоящий момент.

Но потом после долгих лет я вернулась в Аргентину, и здесь все пошло не так. Я рассталась с Яном, с которым у меня были отношения. Потом я познакомилась с одним русским. И этот молоденький парень, эмигрант, который работал у меня дома, начал мне рассказывать о России, которую я никогда не знала, и я была поражена.

Я хотела понять страну, понять, почему люди такие, почему, когда ты заходишь в магазин, тебе никто не улыбается. Позже я осознала — и это произошло не только со мной, но и многими другими иностранцами, — что, когда я вернулась в Берлин, а затем в Буэнос-Айрес, меня раздражало, что люди улыбаются. Мы тоже стали немного русскими

Это была провинциальная Россия, деревенская, Россия изнутри, и я, сама не замечая, начала записывать какие-то его интересные фразы. Он говорил на смеси испанского с русским и французским. Думаю, эти рассказы открыли во мне силы.

Сначала я хотела написать книгу, основанную на его истории. Он был очень интересным, но в то же время сумасшедшим. Мне не приходилось встречаться с такими людьми в России.

Этот человек, который затем вернулся в Россию, рассказал мне про своего отца, который был ветераном войны в Афганистане, про знакомство его родителей. В его историях было что-то чеховское. И с этими рассказами я пошла на писательский мастер-класс здесь, в Буэнос-Айресе. Я хотела писать, но не знала как. Я писала как журналист, со стороны, а не изнутри.

Написание моей собственной истории изнутри и заняло все это время. У меня была другая версия книги, которую я завершила в 2012 году. Она называлась Moscu no cree en lagrimas ("Москва слезам не верит") и заканчивалась примерно на половине (книги Sombras Rusas. — Прим. ТАСС).

Было очень сложно найти издателя. Это были литературные хроники, немного журналистские, но уже изнутри, написанные с точки зрения того, что происходило со мной лично. Потом я поняла, что хочу добавить вступление, объяснить, что я, собственно, делала в Москве.

В первой книге не было меня, в ней были истории, была Россия, но отсутствовала я. Я добавила вступление, в котором рассказала о нашей с Яном, который был корреспондентом, поездке в Москву (до переезда в Россию. — Прим. ТАСС), о том, как я случайно стала заниматься журналистикой. Это вступление становилось все больше и больше и в итоге превратилось в новую книгу.

— Почему она называется "Русские тени"?

— Название взято из книги "Россия в 1839 году" (немецкое издание книги носит название Russische Schatten. Prophetische Briefe aus dem Jahre 1939" — "Русские тени. Пророческие письма 1939 года". — Прим. ТАСС) Астольфа де Кюстина, путешествовавшего по России в XIX веке. Она мне во многом помогла.

В Москве у нас была квартира в доме, где жили русские семьи. Это была квартира авиационного конструктора. <...> Я помню, как сидела за большим письменным столом, на котором было два старых телефона, и знала, что левый обеспечивал связь с Кремлем. Это наводило оторопь, хотя он уже и не работал

На самом деле это своего рода очень раннее социологическо-психологическое эссе о том, какой была царская Россия в это время. Но эта книга помогала понять и некоторые современные вещи. И хотя она была очень негативной, в конце автор оказывается доволен тем, что он увидел в России.

Со мной произошло что-то похожее. Еще одна причина, по которой я не стала писать книгу сразу, заключается в том, что сначала я боролась с Россией, которую я тогда не знала. Я не хотела писать об этой негативной стороне.

Я хотела понять страну, понять, почему люди такие, почему, когда ты заходишь в магазин, тебе никто не улыбается. Позже я осознала — и это произошло не только со мной, но и многими другими иностранцами, — что, когда я вернулась в Берлин, а затем в Буэнос-Айрес, меня раздражало, что люди улыбаются. Мы тоже стали немного русскими.

— Сколько времени потребовалось, чтобы привыкнуть к местной культуре, языку и людям?

— На самом деле это произошло быстро. Но я не знаю, подходящее ли слово "привыкнуть". Я считаю, что необходимо быть открытым к другой действительности. Я думаю, я приехала как белый лист, у меня не было заранее составленного мнения. У меня было много книг, но я их прочитала ближе к концу.

Но к русскому языку я так и не привыкла, он все еще очень сложный для меня. Мне повезло, у меня получается быстро мимикрировать. Я учу языки, как будто это песни. У меня получается говорить так, что собеседник не понимает, что я не владею русским так уж хорошо, но на второй-третьей фразе люди все равно начинают замечать что-то неладное.

Жить среди русских оказалось очень сложно. У нас были те же проблемы, что и у них, но нам еще приходилось чрезвычайно много платить за аренду

На самом деле я не хотела привыкать, я хотела всегда испытывать удивление. Хотела сохранить любопытство до конца. Но с другой стороны, да, к жизни в России было сложно привыкнуть. В Москве у нас была квартира в доме, где жили русские семьи.

Это была квартира авиационного конструктора. К сожалению, мне пришлось убрать из книги много материала про нее, хотя мне очень нравилась эта часть. Но я не хотела ставить в неудобное положение хозяйку квартиры. Она была немного не в себе и думала, что за ней следят секретные службы.

В квартире было две телефонные линии. И я помню, как сидела за большим письменным столом, на котором было два старых телефона, и знала, что левый обеспечивал связь с Кремлем. Это наводило оторопь, хотя он уже и не работал.

— В книге вы написали, что отказались от предложенной квартиры в доме, где жили другие иностранцы, чтобы жить "среди русских". Почему это было так важно?

В Москве мне приходилось много времени проводить одной в квартире. <...> В здании, в котором мы жили, шел ремонт. Сбоку — ремонт, сверху — ремонт, снизу — ремонт. Иногда шум становился невыносимым, или были ситуации, когда я заходила в туалет, а там была дыра в стене, в которой виднелась голова

— Потому что мы боялись попасть в "иностранное гетто", а все наши знакомые жили среди иностранцев. Мы считали, что так Россию не узнать. В основном коллеги моего молодого человека, немца, были подготовлены к России, они изучали славистику, мы — нет.

Ян прошел интенсивный курс русского языка, потому что его сестра работает преподавателем русского. Но он не думал, что однажды его отправят в Москву. Это было случайностью, и мы были немного наивны. Жить среди русских оказалось очень сложно. У нас были те же проблемы, что и у них, но нам еще приходилось чрезвычайно много платить за аренду.

Первые почти два года были очень трудными. Тяжело было и оттого, что мы не особо общались со своими соседями. Там люди не становятся друзьями, потому что они ездят в одном лифте.

— Однако затем вы все-таки переехали на Кутузовский проспект в дом, где жили иностранцы. Были отличия?

— Разница была огромной. В Москве мне приходилось много времени проводить одной в квартире, потому что Ян уходил на работу, а я писала свою диссертацию дома. В здании, в котором мы жили, шел ремонт.

Сбоку — ремонт, сверху — ремонт, снизу — ремонт. Иногда шум становился невыносимым, или были ситуации, когда я заходила в туалет, а там была дыра в стене, в которой виднелась голова. Это была действительно дикая эпоха в Москве.

Я поехала одна на Кубань, и это было действительно авантюрой. Все думали, что я сошла с ума

Мы пережили пожар, на котором заканчивается первая часть книги, переехали в другой дом и стали чувствовать себя более защищенными. Это уже не было такой авантюрой. В это время мы также начинаем путешествовать по России, и это был очень позитивный опыт.

И самое странное, на втором этапе жизни в Москве у нас стало появляться больше русских друзей. Возможно, дело было во владении языком, возможно, просто случайность, я не знаю.

— И куда вы успели съездить?

— Мы проехали по всему Золотому кольцу, четыре-пять раз ездили в Суздаль, чтобы отдохнуть. Конечно, ездили в Санкт-Петербург. Если испанской службе агентства было интересно, я тоже писала заметки. В Сибири мы ездили только в Иркутск и на юг Байкала. Мы также посетили бывшие советские республики: Армению, Грузию и Узбекистан.

Я уехала в 2000 году и вернулась в 2003-м. И за это время, по моим наблюдениям, произошло много изменений. <...> Это была другая Россия, Россия, которая опережала время, в которой побеждал капитализм. Я думаю, я жила в Москве в эпоху перемен

После отъезда я вновь ездила в Россию в 2003 году, чтобы навестить того русского, который жил здесь, в Буэнос-Айресе. Я поехала одна на Кубань, и это было действительно авантюрой. Все думали, что я сошла с ума.

Я отправилась в Анапу, и у меня были очень наивные представления. Я воображала себе небольшую гоголевскую или чеховскую деревню, где я могла гулять и писать. Все оказалось не так. На пляже были километры и километры загорающих русских самых разных профессий. Это было забавно.

— Но в Москве вы тоже были?

— Да. Я заезжала в Москву, чтобы навестить мою подругу Наташу. Я жила у нее дома. В Москве я была на свадьбе, и мы плавали в Москве-реке.

— Как изменилась Москва в ваших глазах за это время?

— Моя жизнь в Москве пришлась на эпоху Ельцина и когда Путин только начал обретать власть. В это время я внимательно следила за происходящим для работы на радио RFI, и поэтому у меня есть ясное представление об этом этапе.

Я уехала в 2000 году и вернулась в 2003-м. И за это время, по моим наблюдениям, произошло много изменений. На самом деле та часть книги, где Наташа ведет меня в магазин "Все для красоты русской женщины", — это уже как раз 2003 год.

Это была другая Россия, Россия, которая опережала время, в которой побеждал капитализм. Я думаю, я жила в Москве в эпоху перемен, когда начал проявляться этот новый капитализм, на тот момент дикий. Не знаю, как сейчас.

— Вы также долго жили в Уругвае и Германии. Что было самым сложным при переезде в Россию?

— Я прожила девять лет в Германии, Уругвай был после (Москвы. — Прим. ТАСС). Так что я приехала в Россию не из Аргентины, а уже немного сформировавшись в Германии, набравшись там опыта.

Нам было трудно понять это. Понять, почему москвичи и русские в общем такие закрытые. Почему, когда ты заходишь в булочную, там не говорят: "Привет. Как дела?" Теперь мне это уже самой не очень нравится

Я была в Германии во время падения Берлинской стены, много работала в архитектурном бюро и на себе ощутила тяжелый период после падения стены, когда был подъем крайне правых. Это было время больших перемен.

И когда мы приехали в Москву, казалось, что там очень спокойно. Но главным шоком — не уверена, что это слово подходит —  главным отличием было отношение людей друг к другу в общественных пространствах.

Нам было трудно понять это. Понять, почему москвичи и русские в общем такие закрытые. Почему, когда ты заходишь в булочную, там не говорят: "Привет. Как дела?"

Теперь мне это уже самой не очень нравится. Более того, когда я поехала в Париж, все происходящее там казалось мне театром. У меня было впечатление, что они идут в булочную купить багет исключительно ради того, чтобы поговорить, а не из-за хлеба.

А в России все было прямолинейно. Хочешь что-то купить — покупаешь, тебе нужно что-то сделать — делаешь. Посередине ничего нет. Не было фильтров, но был занавес между людьми. Люди не открываются другим так просто, только если они уже не стали друзьями.

— В книге у вас есть фраза: "В Сибири русская душа — как сумасшедшая бабушка: невыносимая днем, но которая приходит ночью и накрывает меня одеялом, чтобы я не замерзла". Почему такое сравнение?

— Я сравнивала со своей собственной бабушкой. Она была испанкой, но очень старомодной. Она родилась еще в XIX веке в деревне в провинции Леон. У нее была очень трудная жизнь, она забеременела, оставила свою дочь и эмигрировала в Аргентину, где у нее появились еще две дочери. Она потеряла своего мужа, итальянца, который воевал во Второй мировой войне.

Мне кажется, что, хотя путешествие закончилось, внутри меня осталось что-то от России. После жизни в другой стране у тебя как будто появляется антенна, которая в моем случае была настроена на русских. И вы начинаете сближаться друг с другом

Она была очень, очень сурова ко мне, но я ее любила, ведь она была моей бабушкой. Я ее любила и терпела. Однажды ночью я готовилась к экзаменам в университете и заснула. Она увидела это и накрыла меня одеялом.

Когда подходило к концу мое пребывание в России, я чувствовала, что Россия — как моя бабушка, которая была очень суровой и строгой, которая тебе не улыбается, которая очень прямолинейная, но которая затем приходит и каким-то образом тебя защищает. Это метафора. Меня много раз спрашивали, что такое русская душа, но это очень сложно описать. Даже все русские дают свое определение.

— А какое бы определение дали бы вы?

— Не знаю, это очень сложно описать. Мне кажется, что, хотя путешествие закончилось, внутри меня осталось что-то от России. После жизни в другой стране у тебя как будто появляется антенна, которая в моем случае была настроена на русских. И вы начинаете сближаться друг с другом.

Например, однажды на пароме из Аргентины в Уругвай я разговаривала с немцем, когда к нам подошел русский мужчина с переводчицей. Он был уже немного пьян и сказал мне: Hello, beautiful woman ("Привет, красотка"). Я ответила ему по-русски, что не думаю, что его спутница будет рада подобным словам. Он изумленно сказал: "Вы говорите по-русски?" Через пять минут он предлагал жениться на мне. Вот такие вещи происходят. Что-то остается в человеке, но я не знаю, как лучше это назвать.

— У вас появились какие-нибудь русские привычки? Или, может быть, любимое блюдо?

— Здесь их не найти, но когда я приезжаю в Берлин, я бегу за сырками. Я без ума от них. Что касается привычек... Мы с Яном общались на испанском или немецком. Но, когда мы говорили по телефону о деньгах, мы переходили на русский. Это был наш секретный язык.

Я обожаю Гоголя, Лермонтова, Набокова. Мне также нравится Довлатов, сатирики 20-х годов, Андрей Белый, Пастернак, Цветаева. И недавно я открыла для себя писательницу Лидию Чуковскую, которую я читаю на немецком. Мне также очень нравится Гайто Газданов

Да, какие-то вещи остались во мне. В Москве я много читала, и летом в Буэнос-Айресе, когда мой сын уехал в Германию вместе с бабушкой и дедушкой, я ходила по книжным магазинам и в каждом спрашивала, есть ли у них русская литература.

Я собрала библиотеку из 800 книг. Когда я переезжала из Уругвая в Буэнос-Айрес, я купила еще 600. Они все еще лежат в коробках. И всегда, когда я путешествую, со мной в чемодане едут Гоголь, Чехов, Набоков.

— На испанском?

— На разных языках. На испанском, английском, французском, русском. Было время, когда многие русские, жившие в Аргентине, из-за кризиса начали уезжать в другие страны. Они продавали свои книги, и я их покупала. Очень задешево, поскольку русский язык в Аргентине почти никто не знал. Тогда я сказала себе: "Однажды я смогу прочитать их".

— Кого вы можете назвать своим любимым русским писателем?

— Их много. Конечно же, классики. Я обожаю Гоголя, Лермонтова, Набокова. Мне также нравится Довлатов, сатирики 20-х годов, Андрей Белый, Пастернак, Цветаева. И недавно я открыла для себя писательницу Лидию Чуковскую, которую я читаю на немецком. Мне также очень нравится Гайто Газданов.

— А есть кто-нибудь из современных?

— Да. Я читаю все, что выходит. Абсолютно все. Я даже хотела перевести некоторые книги с немецкого на испанский. Мне очень нравится Светлана Алексиевич, которая хоть и не русская, но пишет на русском.

В Аргентине очень интересуются Россией. <...> Каждый раз, когда я приходила на вечеринку или в книжный, представляя меня, говорили: "Она жила в России". Все остальное было неважно. И все сразу задавали кучу вопросов

Я читала ее книги до того, как ей вручили Нобелевскую премию, и хотела перевести ее в Аргентине, но меньше чем за год до объявления лауреатов три издательства сказали мне: "Никто не читает белорусских писателей". Сейчас стали появляться книги на испанском, но их не так много и они не очень хорошо переведены. Это настоящая проблема.

Мне также очень интересно творчество русских эмигрантов. Этой литературы много, и она очень хорошая. Это выходцы из России, Украины, других стран СССР.

Много молодых женщин, которые приехали в Германию еще детьми. Не знаю, как в других странах, но в Германии сейчас они пишут лучше всех. Например, Катя Петровская, Алина Бронски.

— Вы бы хотели, чтобы Sombras Rusas перевели на русский?

— Я была бы очень рада. Но не знаю, будет ли она интересна в России. Это было бы чудесно. Мне не следует подробно рассказывать, но книгой уже интересуются в Финляндии. Она вышла совсем недавно, в феврале, но месяц назад мне уже написали оттуда. Я иногда сама перевожу работы на английский, но сейчас у меня очень много работы.

Скоро на Кубе должна выйти моя книга Llovera siempre ("Всегда будет идти дождь"), за которую я получила премию Casa de las Americas. Это история очень известной уругвайской журналистки Марии Эстер Хилио. Она выйдет в скором времени, и сейчас я работаю еще над двумя книгами.

— И в завершение нашей беседы. Как вы думаете, есть сходство между русскими и аргентинцами?

— Да, есть сходство. Так говорят сами русские. Я считаю, что есть разные параллели между разными странами. Прочитав много русской литературы на немецком, я поняла, что между Россией и Германией есть много параллелей. Также, безусловно, есть много исторических параллелей с Францией. Что касается Аргентины... Мне кажется, что есть параллели, которые очень сложно описать. Есть что-то схожее, но я не знаю, как это назвать.

В Аргентине очень интересуются Россией. Это также было одной из причин, почему я написала эту книгу. Потому что каждый раз, когда я приходила на вечеринку или в книжный, представляя меня, говорили: "Она жила в России". Все остальное было неважно. И все сразу задавали кучу вопросов. Существует огромный интерес, возможно, не очень заметный невооруженным глазом.

Эти параллели кроются в маленьких вещах. Например, моя подруга Наташа в Москве танцует танго и чакареру (народный аргентинский танец. — Прим. ТАСС). И очень забавно, когда я зову ее поехать со мной в Сибирь, она говорит мне: "Лиличка, ты с ума сошла. Я хочу поехать в Буэнос-Айрес, танцевать там танго, или отправиться в Жужуй, Сальту. Вот моя мечта!" У нас пересекающиеся интересы. Мы такие разные, что это притягивает.

Беседовала Елена Кондратьева

Поделиться