f v t

С Романовыми до конца

Судьбы слуг и приближенных императорской семьи, расстрелянных в доме Ипатьева

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года была расстреляна семья Романовых. К тому времени Николай II уже отрекся от престола и перестал быть царем. Но с ним и с его близкими оставались люди, решившиеся служить своему императору до конца — был ли у него титул или нет. Доктор, повар, камердинер и горничная. Кто-то из них ради Романовых оставил свою семью, кто-то так ее никогда и не завел. О ком-то мы знаем многое, о ком-то — почти ничего. Но все они погибли в подвале Ипатьевского дома — за то, что верно служили. И за то, что до последнего называли Николая II государем. 

"Я никому не отказывал". Доктор Евгений Боткин 

В детстве он учился музыке, но пошел по стопам отца и стал врачом. Будучи сыном лейб-медика — знаменитого Сергея Боткина, чьим именем названа одна из московских клиник, — работал в больнице для бедных. Читал лекции студентам Императорской военно-медицинской академии. И хотя его диссертация была посвящена составу крови, студентам он говорил прежде всего о психологии — о том, что в пациентах нужно видеть в первую очередь людей.

С началом Русско-японской войны в 1904 году Боткин ушел на фронт и стал заведовать медицинской частью Российского общества Красного Креста. "Ехал я с самыми кровожадными чувствами, — рассказывал в письмах к жене. — Первые раненые японцы мне были неприятны, и я должен был заставлять себя подходить к ним так же, как к нашим". Он писал, что так же ему был бы неприятен любой мальчик, обидевший его сына. Но позже это изменилось: война научила его видеть людей даже во врагах.

Боткин был верующим. Он писал, что потери и поражения армии — это "результат отсутствия у людей духовности, чувства долга". Говорил, что не мог бы пережить войну, сидя в Петербурге, так нужно было ему ощущать причастность к беде России. Он не боялся за себя: был уверен, что его не убьют, "если Бог того не пожелает". И, находясь на фронте, оставался верен своим принципам — помогать не только телам пациентов, но и душам.  

Он вернулся домой с шестью боевыми орденами, и в свете много говорили о его храбрости. Спустя два года умер действовавший лейб-медик — доктор Гирш. И когда императрицу спросили, кого она хочет видеть на этом посту, Александра Федоровна ответила: "Боткина. Того, который был на войне". Осенью 1908-го семья Боткиных переехала в Царское Село.

Младшие дети врача — Глеб и Татьяна — быстро подружились с цесаревичем и великими княжнами. Мария и Анастасия играли с Глебом в крестики-нолики, а Татьяна Николаевна собственноручно связала голубую шапочку для тезки, когда ту остригли после брюшного тифа. Каждый день в пять часов Евгений Сергеевич слушал сердце у императрицы и всякий раз просил своих детей помочь ему вымыть руки из чашки, которую великие княжны называли "простоквашницей". Однажды, когда детей не было, Боткин попросил Анастасию позвать лакея. Та отказалась и помогла ему вымыть руки сама, сказав: "Если это ваши дети могут делать, то отчего я не могу?"

Когда Боткин отправился в ссылку вместе с Романовыми, Глеб и Татьяна последовали за ним. Но доехали только до Тобольска: в Екатеринбург их не пустили. Впоследствии им удалось эмигрировать.

Весной и осенью царская семья часто отдыхала в Ливадии, и доктор Боткин их сопровождал. На фото — великие княжны Анастасия, Мария и Татьяна (в левом углу). В правом углу в белом кителе (в профиль) — Николай II, слева от него — Евгений Боткин

В ссылке Боткин взял на себя роль посредника: просил пускать к семье священника, добился полуторачасовых прогулок, а когда от больного цесаревича Алексея отлучили его наставника Пьера Жильяра, писал в Екатеринбургский исполнительный комитет с просьбой его вернуть: "Мальчик так невыразимо страдает, что никто из ближайших родных его, не говоря уже о хронически больной сердцем матери его, не жалеющей себя для него, не в силах долго выдержать ухода за ним. Моих угасающих сил тоже не хватает…" Играл с Александрой Федоровной в домино и карты, читал вслух. Преподавал детям русский язык и биологию. Только в домашних спектаклях, которые любила ставить семья, категорически отказался играть. Но даже здесь сделал исключение, когда лично цесаревич Алексей попросил его исполнить роль старого доктора. Правда, спектакль тогда не состоялся. В Тобольске он даже открыл практику — и к нему обращалось множество больных. 

Он ни на что не жаловался: ни на колики в почках ("Очень сильно страдает", — писала о его болезни Александра Федоровна), ни на сложности в быту. Даже когда охрана Ипатьевского дома замазала окна известкой, чтобы заключенные не могли смотреть на улицу, он писал: "Мне нравится это нововведение: я не вижу больше перед собой деревянную стену, а сижу, как в благоустроенной зимней квартире; знаешь, когда мебель в чехлах, как и у нас сейчас, — а окна белые". И только в его последнем письме, за которое он взялся примерно за неделю до расстрела, сквозит безнадежность. Оно обрывается на полуслове: доктор так и не успел его дописать и отправить. 

В ночь расстрела охрана разбудила Боткина и велела поднять всех обитателей Ипатьевского дома, сказав, что их перевезут в другое место, потому что в городе неспокойно. Романовы и их приближенные спустились в подвал. Когда комендант Яков Юровский объявил о расстреле, доктор успел спросить глухим голосом: "Так нас никуда не повезут?"

Его тело сожгли вместе с телами императорской четы и наследника. При расследовании были найдены его искусственная челюсть, маленькая щеточка для бороды и усов, которую он всегда носил с собой, и сломанное пенсне: последний лейб-медик России был дальнозорким.  


"У стены оседает лакей". Камердинер Алексей Трупп

"Решил отпустить моего старика Чемодурова для отдыха и вместо него взять на время Труппа", — написал Николай II вскоре после приезда в Екатеринбург. Получилось не "на время", а навсегда: камердинер Алексей Трупп пошел с последним царем и в дом Ипатьева, и на расстрел.

На самом деле его звали Алоиз (или Алоизий) Лауре Труупс — родился в Латвии. Камердинер последнего царя был всего на семь лет младше "старика Чемодурова": ему исполнилось 62. Возможно, он просто выглядел молодым, потому что брил усы и бороду. Высокий, худой, сероглазый, носил серые брюки и тужурку. Даже на фото видна его осанка и военная выправка: в 18 лет он пошел служить и еще при Александре III был зачислен в лейб-гвардию. Некоторые пишут, что он был полковником, но другие считают это мифом: вряд ли полковники становились камердинерами.

Камердинеры — еще их называли лакеями и комнатными слугами — следили за гардеробом монарха, помогали ему одеваться. У лакеев Николая II было много бытовой работы: царь с трудом расставался со старой одеждой, предпочитая штопаное новому, зато любил военную форму — в его шкафах висели сотни мундиров.  

Трупп всю жизнь был холостяком, но любил детей, особенно детей последнего императора. Говорят, у него был хороший доход — мог бы позволить себе купить несколько земельных участков близ Петербурга, да не хотел. Когда он приехал в дом Ипатьева, комендант сделал запись: "61 [год]. Имеет при себе деньги сто четыре (104) руб. Найдено при обыске 310 рублей (триста десять)". Еще во время заключения в Царском Селе какой-то пьяный офицер крикнул ему и другим слугам: "Вы — наши враги. Мы — ваши враги. Вы здесь все продажные". Последние месяцы жизни "продажный" лакей Трупп служил своему хозяину бесплатно.

Слуги и приближенные, решившие остаться с Романовыми в доме Ипатьева, давали расписку  о том, что готовы подчиняться коменданту и быть заключенными наравне с царской семьей

В Ипатьевском доме он делил комнату с поваром Иваном Харитоновым. Однажды они увидели, что на шкафу лежат заряженные бомбы, — их тут же разрядили по приказу коменданта. Еще говорили, что он, католик, участвовал в православной церковной службе. А среди красноармейцев, охранявших "дом особого назначения", однажды оказался его племянник, с которым они поговорили на своем родном латышском языке.

Почти все, что известно о Труппе, обрывисто и неточно. Его мало упоминала в своих дневниках царская чета, о нем практически не рассказывали современники. Он писал из ссылки родственникам, но осторожные люди сожгли эти письма.

…Перед расстрелом Трупп и Харитонов отошли в угол комнаты и встали у стенки. "Женский визг и стоны… у стены оседает лакей", — расскажет потом один из убийц.


"Хорошо меня кормишь, Иван". Повар Иван Харитонов

"Суп потрох, пирожки, котлеты бараньи и пожарские с гарниром, кисель малиновый", "солянка рыбная, расстегаи, ветчина холодная, жаркое цыплята, салат, желе мандариновое", "уха из ершей, расстегаи, форелька гатчинская итальвень, пельмени и вареники, жаркое утка, салат, мороженое ваниль" — это примеры меню будничных обедов царской семьи. Когда Николаю Александровичу было всего семь лет, на него лично работали два повара. А стол для цесаревича и его воспитателей и гостей обходился в 7600 рублей в год. Уже будучи взрослым, Николай редко обедал менее полутора часов и, по легенде, изобрел рецепт закуски для коньяка — присыпанные сахарной пудрой и кофе ломтики лимона, которые называли "николашка".

Можно предположить, что повара играли в жизни Романовых немалую роль. Последним человеком, готовившим для царской семьи, был Иван Харитонов. В 12 лет он стал поваренком-учеником. Практиковался в Париже, получил специальность "суповника", придумал рецепт супа-пюре из свежих огурцов. У него была счастливая семья и шестеро детей, но когда встал вопрос, остаться ли ему с Романовыми, он согласился немедленно. Родные поехали с ним в Тобольск, но в Екатеринбург их не пустили. Когда Харитонов прощался с семьей, кто-то предложил оставить жене его золотые часы. Повар ответил: "Вернусь — с часами, а не вернусь, — зачем их пугать раньше времени?"

Ему было 48, но свидетели говорили, что он выглядел младше. 

Когда-то императорская семья любила пикники, а Николай сам мог запечь картошку в золе. В ссылке простая еда стала не удовольствием, а необходимостью. В Тобольске ему удавалось "держать марку", даже готовя из простых продуктов: "борщ, макароны, картофель, котлеты рисовые, хлеб", "щи кислые, жареный поросенок с рисом", — такие обеды были у Романовых в те дни. "Хорошо меня кормишь, Иван", — говорил ему царь. Но многие продукты приходилось покупать в кредит, а расплачиваться было нечем. И постепенно местные жители переставали доверять Харитонову.

Меню завтраков царской семьи в Тобольске (в то время за завтраком было принято есть суп) 

В Екатеринбурге арестантам поначалу разрешалось брать передачи из местного монастыря — молоко, яйца, сливки. Но скоро охрана запретила и это. "Я отказался передавать все, кроме молока, а также решил перевести их на тот паек, который был установлен для всех граждан города Екатеринбурга", — рассказывал комендант Ипатьевского дома Яков Юровский.

Повар справлялся как мог: вместо расстегаев — макаронный пирог, вместо пельменей и вареников — картошка и салат из свеклы, вместо мандаринового желе — компот, "к большой радости всех", как писал в дневнике Николай. А его последними поварятами были царские дочери: он учил их печь хлеб. 16 июля Александра Федоровна записала, что комендант принес яйца для Алексея, — в режиме все же были послабления. Но приготовить омлет для цесаревича Харитонову уже не удалось.

…Перед расстрелом он стоял в углу рядом с лакеем Труппом. Когда раздались выстрелы, повалился на колени. При расследовании в Ипатьевском доме не нашли золотых часов.


"Мало спала, волновалась неизвестностью". Горничная Анна Демидова

Анна Демидова до последнего дня носила корсет: императрица считала, что ходить без него — распущенность. А она привыкла делать так, как считала правильным хозяйка, ведь прослужила ей 17 лет.

Комнатная девушка — или горничная — последней императрицы родилась в мещанской семье в Череповце. Знала иностранные языки, играла на фортепиано. Но лучше всего ей удавалось вышивать, вязать и шить. Это и привлекло Александру Федоровну: она увидела работы девушки на выставке в Ярославле. И скоро Нюта стала служить царской семье. Комнатные девушки в основном занимались одеждой императрицы, но главной обязанностью Анны стало учить царских дочерей рукоделию. В каком-то смысле она была для них еще одной няней. "Сейчас иду спать. Нюта меня причесывает", — писала как-то отцу великая княжна Ольга. А больше всех ее любила Анастасия. В письмах великая княжна обращалась к горничной "дорогая Нюта". Своих детей у Анны не было: комнатные девушки не должны были выходить замуж. И когда однажды ей сделали предложение, она предпочла остаться с царской семьей.

В Тобольске всем арестантам сделали удостоверения личности, хотя смысла в них не было: охрана каждого знала в лицо

Отказавшись ради Романовых от возможности завести собственную семью, она отказалась ради них и от свободы. Нюта поехала с хозяевами в ссылку. 

"Последние две недели, когда узнала, что нас намереваются "куда-то" отправить, жила нервно, мало спала, волновалась неизвестностью, куда нас отправят, — писала она в дневнике. — Это было тяжелое время. Только уже дорогой мы узнали, что мы "на дальний север держим путь", и как подумаешь только — "Тобольск", сжимается сердце".

Анна Демидова хоть и не была аристократкой, но получила за службу потомственное дворянство и, живя во дворце, конечно, привыкла к комфорту. Еще на пароходе, везшем узников в ссылку, она писала: "Жесткие диваны и ничего больше, даже графинов для воды нет ни в одной каюте. Каюты — довольно большие комнаты с двумя или одним диваном и весьма неудобным умывальником. Рассчитано на людей, не привыкших много умываться. Можно вымыть нос, но до шеи воды не донесешь — мешает кран". Но "особенно было тяжело, что для Хозяев ничего не было приготовлено", добавляла она.

Так царскую семью изображали в советские времена. Картина художника Владимира Пчелина "Сдача Романовых Уралсовету на станции Шарташ" (1927 год) 

В Тобольске, затем в Екатеринбурге, Анна взяла на себя много хозяйственных мелочей. "Дети помогают Нюте штопать их чулки и постельное белье", "перед ужином Мария и Нюта помыли мне голову", — писала в дневнике Александра Федоровна.

Как и ее хозяйка, Анна до последнего оставалась дамой. Александра в ссылке всегда наряжалась и надевала шляпу, когда шла на прогулку, даже когда эти прогулки стали по-настоящему похожи на тюремные. А Нюта у кровати держала черную шелковую сумку — она никогда с ней не расставалась, хранила там самые нужные вещи. При расследовании были найдены остатки ее вещей — белая блузка, вышитая гладью, белый батистовый носовой платок и розовая с серыми отливами шелковая ленточка. Наверняка все свои вещи она вышивала сама. 

…Спускаясь в подвал Ипатьевского дома, она несла белые подушки — арестанты думали, что их куда-то увезут, и взяли с собой разную мелочь. Нюта прислонилась к косяку двери, а рядом встала Анастасия.

Когда большевики начали стрелять, она заметалась по комнате, прикрываясь подушкой. Пули, предназначавшиеся ей, увязли в пуху. Выстрелы смолкли, и она сказала: "Слава Богу! Меня Бог спас!" После этого Нюту добили штыком. 

"Они долго не умирали, кричали, стонали, передергивались, — вспоминал один из убийц Александр Стрекотин. — В особенности тяжело умерла та особа — дама. Ермаков ей всю грудь исколол".

Подвал Ипатьевского дома.  Пуль было столько, что они повредили стены 

В 1981 году Русская православная церковь за границей канонизировала всех убитых в подвале дома Ипатьева, в том числе католика Алексея Труппа.

Русская православная церковь в 2000 году канонизировала Николая II и его семью. Спустя 16 лет к лику святых был причислен Евгений Боткин.  

Останки всех четверых захоронены в Петропавловском соборе — вместе с теми, кого они называли хозяевами.  

При подготовке материала использованы книги "Верные до смерти" Ольги Черновой, "Претерпевшие до конца. Судьбы царских слуг, оставшихся верными долгу и присяге" Юрия Жука, "Царский лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина" Ольги Ковалевской, а также дневники и письма членов семьи Романовых, доклад следователя Николая Соколова и другие открытые источники

Над материалом работали:

{{role.role}}: {{role.fio}}

В материале использованы фотографии: Leemage/UIG via Getty Images, ТАСС, Wikimedia Commons, Getty Images, а также документы из Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ).