Все новости
Фрагменты новых книг

"Мне нужно почаще чекать свои привилегии". "Муравечество" Чарли Кауфмана

© jazman/Shutterstock/FOTODOM
ТАСС публикует отрывок из дебютного романа известного сценариста и режиссера

В книге "Муравечество", которая опубликована в издательстве Individuum, сценарист фильмов "Быть Джоном Малковичем" и "Вечное сияние чистого разума" Чарли Кауфман вырывается за границы кино и создает неструктурированный мир из образов, разрозненных мыслей, ложных воспоминаний и рассуждений о состоянии современного общества. Его главный герой — стареющий, всеми позабытый кинокритик, который всеми силами пытается вписаться в новую реальность, но в итоге остается все тем же нетерпимым американцем-интеллектуалом, создающим видимость толерантности. В отрывке, публикуемом ТАСС, герой попадает в пасторальную Америку, жителям которой абсолютно наплевать на его желание всем нравиться.

В машине. Я за рулем. Я, но не я. Понимаешь? Ночь. Темнота. На самом деле чернота. Пустое черное шоссе с черными деревьями по краям. В свете фар шлепаются в лобовое стекло созвездия мотыльков и жесткокрылых насекомых, оставляя на нем внутренности. Я переключаю станции на радио. Нервный, дерганый. Перепил кофе? Сначала "Старбакс", потом "Данкин Донатс". Разумеется, в "Данкин Донатс" кофе лучше. "Старбакс" — это умный кофе для глупых людей. Это Кристофер Нолан от мира кофе. "Данкин Донатс" — это непритязательный кофе, аутентичный. Это простое, настоящее удовольствие фильмов Джадда Апатоу. Без выкрутасов. Настоящий. Человеческий. Даже не пытайся, Кристофер Нолан. Ты все равно проиграешь. Я знаю, кто ты, и знаю, что из нас двоих я умнее. Долго не могу найти ни одной радиостанции. Затем сквозь помехи прорывается кубинский поп. Я барабаню пальцами по рулю. Это выходит само собой. Все вокруг живое, в движении. Сердце бьется, по жилам течет кровь. Пот собирается на бровях и стекает вниз. Затем проповедник: "Слухом услышите — и не уразумеете, и очами смотреть будете — и не увидите". Затем ничего. Затем проповедник. Затем ничего. В этом прерываемом помехами ничего насекомые продолжают разбиваться о стекло. Затем пропов… выключаю проповедника. Шорох шин. Так темно. Начинает накрапывать. Как такое происходит? Как он заставляет дождь идти? Чудо ремесла. Еще одна иллюзия. Красота мира, достигнутая тренировками на протяжении десятилетий, методом проб и ошибок. Впереди — флуоресцентный взрыв света. Забегаловка. "Слэмми". "Слэмми" в темноте. В пустоте. В измороси, дворниках и насекомых на лобовухе, в черноте. "Слэмми". Парковка пустует, как и забегаловка. Открытая, но пустая. В реальном мире я никогда не слышал о бренде "Слэмми". В незнакомых забегаловках есть что-то тревожное. Они как консервы неизвестной марки на полках в супермаркете. "Настоящий тунец Нилона" пугает всякий раз, когда вижу этикетку. Никак не привыкну. Никак не могу заставить себя купить "Настоящий тунец Нилона", хотя на этикетке и написано, что он пойман на удочку, без угрозы для дельфинов, консервируется в минеральной воде, свежий и с улучшенной текстурой. На этой дороге уже было несколько таких вот таинственных забегаловок: "Складной нож", "Моркус Флэтс", "Иппс". Все пустые. Все светятся. Кто там ест? Возможно, при свете дня эти рестораны не такие зловещие.

Так или иначе, сбавляю газ и сворачиваю на парковку. Насекомые на лобовом стекле почти полностью закрыли обзор. Смотрю очами, но не вижу ничего… кроме жуков. Слухом слушаю, но не уразумею… жуков. Мне нужны салфетки и вода. На звук моих шин по здешнему гравию из кухни подозрительно выглядывает афроамериканка подросткового возраста в униформе карнавальной расцветки. Я паркуюсь и шагаю к ней. Она смотрит из-под отяжелевших век.

— Добро пожаловать в "Слэмми", — говорит она, явно ничего такого не имея в виду. — Чем могу помочь?

— Здравствуйте. Просто хотел воспользоваться санузлом, — говорю я, двигаясь к стойке.

Посмеиваюсь при мысли об этом каламбуре. "Двигаться к стойке". Запоминаю на будущее где-нибудь его использовать, возможно, в следующей лекции для Международного общества любителей антикварных кинопроекторов (МОЛАК). Они люди с юмором.

Мужской туалет — это кошмар. Можно только догадываться, чем люди занимаются в общественных туалетах, если в результате по стенам размазаны фекалии. И это не редкое явление. И все же — как? Вонь невыносима, а бумажных полотенец нет, только сушилка для рук, которые я презираю, потому что из-за них нет ни единого шанса повернуть дверную ручку, не коснувшись дверной ручки, а я не хочу к ней прикасаться.

Поворачиваю мизинцем и большим пальцем левой руки.

— Левый большой и мизинец, — говорю я, чтобы закрепить в уме, какими именно пальцами нельзя тереть глаза или ковыряться во рту и в носу до тех пор, пока не найду нормальное мыло и воду. — Я надеялся разжиться у вас водой и бумажными полотенцами. Для лобового стекла, — говорю я юной афроамериканке.

— Вам нужно что-нибудь купить.

— Хорошо. Что порекомендуете?

— Я порекомендую что-нибудь купить, сэр.

— Ладно. Я буду "Кока-колу".

— Размер?

— Большую.

— Маленькая, средняя, бигги.

— Бигги "Кока-кола"? Такая бывает?

— Да. Кола бигги.

— Значит, "Кока-колу" бигги.

— У нас нет "Кока-колы".

— Хорошо. Что у вас есть?

— "Оригинальная прогулочная кола "Слэмми". "Оригинальный прогулочный рутбир…"

— Хорошо. Я буду колу.

— Какой размер?

— Большую.

— Бигги?

— Да, бигги. Простите.

— Что еще?

Я хочу ей понравиться. Я хочу, чтобы она знала, что я не какой-нибудь привилегированный поганый расистский еврей с севера. Прежде всего, я встречаюсь с афроамериканкой. Я хочу, чтобы она об этом знала. Я не знаю, как упомянуть эту деталь в контексте данного разговора на столь раннем этапе наших отношений. Но чувствую ее презрение и хочу дать знать, что я не враг.

Также хочу дать ей знать, что я не еврей. Между афроамериканcким и еврейским сообществами исторически существует напряжение. Моя еврейская внешность — мое проклятие. Поэтому я стараюсь почаще платить кредиткой. Я куплю с нее "Слэмми-колу". Может быть, тогда бумажник случайно откроется на фотографии моей афроамериканской девушки. И она увидит, что моя фамилия Розенберг. Не еврейская. Ну, не только еврейская. Она вообще поймет, что не только? С моей стороны неправильно предполагать, что она необразованна. Это расизм. Как любит говорить моя афроамериканская девушка, мне нужно почаще чекать свои привилегии. И тем не менее я встречал многих людей самых разных рас и этнических групп, которые не знали, что Розенберг — это не еврейская фамилия, ну, не только еврейская. Я предполагал, что они знали. Но позже в разговоре они начинали говорить о Холокосте, дрейдлах или гефилте-фиш, пытаясь таким образом проявить вежливость, найти общую тему. И тогда я пользуюсь возможностью, чтобы сказать, что Розенберг на самом деле немецкая…

— Что еще? — повторяет она.

— Надо купить что-то еще, чтобы мне дали бумажных полотенец?

— Пять долларов минум, — говорит она и показывает на какую-то воображаемую табличку.

Хочется сказать ей, что правильно говорить "минимум", но я держу язык за зубами. У нас еще будет время поговорить об этом, когда мы станем друзьями. Я смотрю на меню у нее над головой.

— Как насчет "Слэмми-бургера"?

Она разглядывает ногти в ожидании.

— Я буду "Слэмми-бургер".

— Что-нибудь еще?

— Нет. Это все.

— Пять долларов тридцать семь центов.

Достаю бумажник, фото моей девушки отлично видно. Вы бы ее узнали. Она играла роль благонравной, но сексуальной мамы в ситкоме из девяностых. Не скажу, как ее зовут, но она красивая, умная, веселая, мудрая и афроамериканка. Предпочитает, чтобы ее называли "черной", но я не могу сломать выработанную годами привычку. Я работаю над этим. Девушка за стойкой не смотрит на бумажник. Я даю кредитку. Она берет, изучает, затем протягивает обратно.

— Кредитки не принимаем, — говорит она.

Но зачем тогда она ее взяла? Я протягиваю шесть долларов. Она считает мелочь, пересчитывает еще раз, затем кладет на стойку. Почему она не желает касаться моей руки?

— Можно мне еще бумажных полотенец и стакан воды?

Она вздыхает так, словно я попросил помочь мне с переездом в эти выходные, и исчезает за дверью, где, полагаю, у них хранятся бумажные полотенца и вода. Из-за двери выглядывает молодой афроамериканец в точно таком же костюме карнавальной расцветки и смотрит на меня. Я улыбаюсь и киваю. Он исчезает. Девушка возвращается с пакетом, двумя стаканчиками с водой и тремя бумажными полотенцами.

— А можно побольше полотенец? У меня все лобовое стекло в насекомых.

Она очень долго — минут пять? — смотрит на меня, словно не веря своим ушам, и снова исчезает за дверью. Я правда хочу ей понравиться. Что мне сделать, чтобы ей понравиться? Знает ли она, что я написал целую книгу об афроамериканском кинорежиссере-новаторе Уильяме Гривзе, чей документальный фильм "Симбиопсихотаксиплазм" настолько опередил свое время, что я провозгласил Гривза Винсентом Ван Гогом американского кинематографа? Хотя сейчас я понимаю, что есть что-то в корне расистское в том, чтобы отмечать заслуги афроамериканского режиссера, сравнивая его с белым европейским художником-мужчиной. Еще и мертвым. Я забыл, что он мертвый и еще гетеросексуальный. Еще и… цис. Она вообще знает, что я написал книгу? Об этом можно хоть как-нибудь сейчас упомянуть? Я не расист. Совсем не расист. Она возвращается еще с тремя бумажными полотенцами. Должно быть, выпадают из диспенсера по три штуки за раз.

— Вы знаете, кто такой Уильям Гривз? — спрашиваю я, прощупывая почву.

Парень снова выглядывает, угрожающе, словно я только что сделал девушке предложение.

— Ладно, неважно, — говорю я. — Спасибо за полотенца и воду.

Оборачиваюсь, чтобы уйти. Кто-то сзади с присвистом выдыхает. То ли парень, то ли девушка. Возможно, за дверью сидит третий афроамериканец, который у них тут отвечает за выдохи.

Я не оглядываюсь. Мне обидно. Я одинок. Я хочу, чтобы меня любили. Как только выхожу из "Слэмми", за мной запирают дверь. Свет внутри гаснет, теперь парковка подсвечена тускло-красным. Я оборачиваюсь. В витрине — неоновый знак "закрыто". Куда они делись? Им разве не нужен свет, чтобы собраться? У них вообще есть машины?