26 июля 2021, 11:39
Статья

Побежденный хаос Олдоса Хаксли: почему нас пугают сбывшиеся утопии

26 июля — день рождения автора "Дивного нового мира"

Побежденный хаос Олдоса Хаксли: почему нас пугают сбывшиеся утопии
Олдос Хаксли

Утопии, дистопии, антиутопии — истории о местах ("топосах"), где законы существования отличаются от наших, но понятны и одновременно загадочны для нас так же, как наши собственные страхи. 127 лет исполняется со дня рождения Олдоса Хаксли, написавшего одну из самых влиятельных, смешных и страшных антиутопий, уже, кажется, почти сбывшуюся. Вместе с экспертами вспоминаем важные тексты жанра и ищем грань между мечтой и кошмаром.

Когда-нибудь нигде

Слово "утопия" придумал в начале XVI века англичанин Томас Мор. Его работу "Весьма полезная, а также занимательная, поистине золотая книжечка о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия" быстро перевели на множество языков, распространяя неологизм по всей Европе и за ее пределами. 

"В слове "утопия" есть такое двоякое значение. "У" как "идеальное" (если переводить с греческого) и "у" как "отсутствующее" (если переводить с латыни). Замечательная ренессансная игра на двух классических языках. Отсутствующее идеальное место. Уже у Мора речь шла о чисто умозрительном варианте того, как якобы могло работать общество", — говорит старший преподаватель Школы филологических наук НИУ ВШЭ Александра Баженова-Сорокина. 

Интересно, что в письмах Мора знаменитому философу Эразму Роттердамскому фигурировало название Nusquama, что переводится примерно как "Нигдея".

Портрет Томаса Мора, художник Ганс Гольбейн Младший, 1527 год

Разумеется, трактаты об идеальном устройстве мира люди писали и задолго до появления "Утопии". Стоит вспомнить хотя бы труды античных философов, в частности Платона и его "Государство". Но историю жанра принято отсчитывать именно с труда Мора. По словам профессора СПбГУ, доктора филологических наук, члена Европейского общества изучения утопии и научного общества изучения Олдоса Хаксли Ирины Головачевой, утопиями можно назвать даже конституции многих современных стран. Еще одним известным автором утопий был Герберт Уэллс, знакомый читателям в основном как научный фантаст.

"Тексты о мечтаниях, антимечтаниях и глупости подобных надежд можно в широком смысле назвать утопиями. Все остальные термины сюда входят. Это тексты о будущем или параллельном настоящем, где все отлично устроено. Дистопия или "отрицательная утопия" — это вывернутая утопия, когда хотели как лучше, а получился ужас. Домечтались. Хаксли ли это? Не думаю. Это, конечно, Оруэлл и, наверное, Замятин. Антиутопия — это текст, выступающий против того, чтобы намечтать себе идеальное будущее, направленный на то, чтобы иронически показать наивность такого рода социальных и научных конструкций", — объясняет Ирина Головачева.

Здесь и сейчас

Не всякая история об ужасно устроенном мире будет антиутопией или дистопией. Важная черта таких текстов — идеально функционирующее, в высшей степени регламентированное устройство общества, на системном уровне отказавшегося от перемен. 

"Такое общество не готово меняться и не готово к разнообразию, ригидно, вне зависимости от того, насколько оно развито или интеллектуально. Например, постапокалипсис — это обычно про хаос, про состояние, когда никакие общественные договоренности не работают, как должны. Антиутопия — это когда общественные договоренности очень хорошо работают и ничто не работает за их пределами. Полное отсутствие хаоса", — говорит Баженова-Сорокина.

Утопия — это мечта о том, что глобальные проблемы человечества и человека в обществе могут быть решены — раз и навсегда. Отрицательная утопия становится расплатой человечества за воплощенную мечту. Она обращается к страхам, актуальным для общества здесь и сейчас, показывая, что любая безальтернативная система, способная избавить людей от страданий (голода, войн, сомнений и так далее), лишает человека права выбора, возможности развития и, как следствие, человечности. 

Тотальная слежка, биополитика, дающая государству право распоряжаться человеческим телом и превращающая его в инструмент (например, в пушечное мясо или сосуд для производства потомства, как у Маргарет Этвуд в "Рассказе служанки"), потеря индивидуальности и контроль сознания (при помощи системы наказаний, удовольствий, медикаментов, гипноза и так далее), отторжение природы и экологические проблемы — частые мотивы отрицательных утопий. Многие из этих тем — ключевые для культового текста Хаксли.

Дивное и новое

Название романа было навеяно пьесой Шекспира "Буря". "О чудо!/ Какое множество прекрасных лиц!/ Как род людской красив! И как хорош/ Тот новый мир, где есть такие люди!" — говорит дочь миланского герцога Миранда, на что отец не без иронии отвечает: "Тебе все это ново…"

"Дивный новый мир" во многом был написан в ответ на научные утопии Уэллса, вызывавшие у Хаксли негодование. Для того чтобы полемика имела смысл, Хаксли необходимо было строить каркас своего мира, используя последние научные достижения. По словам Ирины Головачевой, этот роман в каком-то смысле является энциклопедией современных для двадцатых годов ХХ века знаний. Хаксли повсюду возил с собой Британскую энциклопедию и внимательно следил за научным дискурсом, отслеживая не только события, но и направления научной мысли. К примеру, искусственного оплодотворения на момент написания текста еще не существовало, но разговоры о такой возможности в научной среде велись. Так в "Дивном новом мире" появились "младенцы в бутылках", а место родов заняла "откупорка". 

"Люди не замечают, что этот роман — очень иронический. В нем масса юмора... Хаксли издевается абсолютно над всем, начиная с имен героев. Женский персонаж — Ленина Королева. Это же анекдот. В одном имени Ленин и король. Общество, зашедшее в идиотический тупик, хотя очень счастливое, а с другой стороны — нечистоплотная дикость. Никакой середины. <…> Я считаю, что это самая главная и, возможно, в самом точном смысле пророческая утопия ХХ века. Аналогов такому тексту нет", — говорит Ирина Головачева. 

Главным для такого романа, конечно, становится вопрос о том, что же такое счастье, почему счастливое, мирное, сытое общество вызывает у нас, сторонних наблюдателей, такой ужас. Дело, наверное, в том, что договориться о том, что такое счастье, невозможно, обладая свободой воли. Для того чтобы подавляющее большинство достигло счастья, оно должно быть навязано извне, а люди — лишены возможности рефлексировать. 

"О дивный новый мир" был фантастикой в момент написания. Бесконечное шоу, дополненная реальность, которая все время гиперстимулирует людей и из которой нет выхода не потому, что их будут бить дубинками, а потому, что по-другому уже нельзя. Бесконечная фабрика удовольствий, которая не дает тебе возможности ни думать о собственной жизни, ни совершать свободный выбор. Когда ты постоянно находишься во второй реальности, полноценно существовать в то же время в первой очень трудно", — говорит Баженова-Сорокина. 

По ее словам, эту же линию продолжают, например, "451 градус по Фаренгейту" Рэя Брэдбери и "Голодные игры" — мировой бестселлер писательницы Сьюзан Коллинз, вышедший уже в XXI веке. 

Тогда и всегда

На развитие отрицательных утопий повлияло большое количество факторов, связанных с социальным и научным развитием общества, как и с восприятием времени. ХХ век сделал самые дикие кошмары и самые невероятные мечты почти осязаемо реальными, и это дало мощный толчок развитию жанра.

"Во второй половине XIX века началось условно время воплощения утопий, когда новая волна революционных движений пошла уже немножко на других скоростях и с другим уровнем осмысления реальности, чем, например, в Великую французскую революцию, — считает Александра Баженова-Сорокина. — В ХХ веке, учитывая скачки, которые дал прогресс, хорошие и важные вещи, случившиеся с обществом, связанные с борьбой рабочего класса за свои права, формированием социологии и психологией, у нас появилось представление об общественных системах, которого раньше не существовало. Советский Союз, маоистский Китай, во многих смыслах США мы можем представлять как воплощенные утопии. <...> Сейчас все уже так устали, что антиутопии в конце концов становятся реальностью, что писать антиутопии стало тяжеловато. XXI век — это все-таки больше век апокалипсиса и постапокалипсиса. Тем не менее утопии, конечно, продолжают писать, и связаны они в основном с цифровизацией сознания, памяти, со всякими биохакингами".

Но мы, конечно, не перестали искать идеал мироустройства, как и не перестали бояться последствий его воплощения в реальность. Разговор об утопии — это всегда разговор о мировоззрении, о выборе из множества зол и попытке сделать временное благо вечным. Вероятно, авторам утопий со знаком минус удавалось так часто предугадать дальнейшую траекторию развития общества именно потому, что писали они, опираясь на реальные события и страхи, которые миллионы современников проживали вместе с ними.

"Человечество не может перестать задавать себе главный вопрос: мы идем по пути Оруэлла или все-таки по пути Хаксли? Что для нас страшнее? Зверство, которое когда-нибудь все-таки закончится, или псевдосчастье, в котором никто никого не пытает? Утопиями занимаются и политики, и социологи. Более того, по-прежнему существуют утопические коммуны: тантрические, экологические и так далее. Утопии — это не только слова. Это еще и действия", — говорит Ирина Головачева. 

Алена Фокеева