Все новости
"Если невыносимо, то не следует читать".
Фрагменты новых книг

"Если невыносимо, то не следует читать". Отрывок из новой книги Алексея Иванова

Алексей Иванов
© Николай Галкин/ТАСС
Эта работа автора выходит в издательстве "Альпина" в сентябре

Многие читатели знают Алексея Иванова по его романам "Географ глобус пропил", "Тобол" и "Сердце Пармы". Его книги с удовольствием экранизируют, а сам писатель частенько выступает в роли сценариста. За 15 лет своей карьеры он успел коснуться множества социальных проблем, которые волнуют современное общество. А еще очень много общался со своими читателями в сетевом формате. И поскольку темы его книг обширны, то и вопросы у аудитории были разные: например, чем плохо самовыражение, как определить, хорошее произведение или нет, почему герои его книг — неудачники.

В конце концов ответов на них скопилось так много, что писатель решил собрать диалоги в один большой том. Так появилась книга "Быть Ивановым", которая выходит в издательстве "Альпина" (вот тут можно сделать предзаказ, а еще узнать, где в столице можно встретиться с автором со 2 по 5 сентября). 

Почитайте отрывок из третьей части этой работы, где Иванов обсуждает Виктора Пелевина, признается, что не знает Дмитрия Пригова, рассуждает, может ли (и должен ли) существовать пиратский рынок, и рассказывает, какое у него отношение к мату в литературе.

15.07.2012. Мария

Почему вы считаете Пелевина самым значительным отечественным автором? Это связано с его влиянием на аудиторию или с чем-то другим?

Значительность писателя определяется многими факторами. Размер аудитории — да, важен, однако аудитория у Донцовой гораздо больше, чем у Пелевина. Производство мемов — тоже важно, хотя в этом вопросе трудно добиться объективности. О влиянии Пелевина на читателей я бы говорил с осторожностью: упоминают Пелевина много, но что, собственно, говорит Пелевин последними романами — никто не понимает. Влияние на аудиторию, которая тебя не понимает, — это феномен Кашпировского, то есть социально обусловленная потребность в иррациональном гуру.

Мне представляется, что Пелевин просто обыгрывает трюизмы в формате бреда. Но! Пелевин изобрел новый метод художественного анализа. Можно соглашаться или не соглашаться с выводами, полученными этим методом, можно уметь или не уметь им пользоваться, но метод существует объективно. После Пелевина писать так, как до Пелевина, уже нельзя. В любом случае надо оглядываться: не будет ли метод Пелевина более эффективен, чем твой, при анализе ситуации, которую ты выбрал в качестве репрезентативной. В каком-то отношении метод Пелевина и произведения Пелевина можно уподобить проекции 3D: фильм "Аватар" — обычное кино, но проекция революционна.

Проблема мата — социальная, а не культурная. Мат — язык войны. Ужасно не то, что в романе матерятся школьники, а то, что в жизни школа стала пространством войны.

24.05.2012. Сергей

И в Москве есть люди, которые читали ваши произведения, уважают вас и прислушиваются к вашему мнению. Их много. Вопрос: в провинции меньше "мертвечины", чем в Москве (просто интересно, без всякой подоплеки)?

Соотношение подлинного и неподлинного везде, наверное, примерно одинаково. Но в провинции живому реализоваться куда труднее: нет ресурса. И сильнее душит мертвечина, прущая из столицы. Дело в том, что в культуре подлинное всегда создает свое пространство, а неподлинное занимает чужое. Подлинное претендует на место под солнцем, а неподлинное — на лидерство.

22.07.2012. Мария

Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите о новом художественном методе Пелевина, о другой проекции. Поясните, если можно. Я и сама считаю, что Пелевин — фигура, безусловно, уникальная. Но признание его уникальности для меня — это не оценочное суждение, а факт. Дмитрий Пригов в своем роде тоже уникален, но признание этого вовсе не влечет за собой признания его поэтом. Одно не подразумевает другое.

Полностью с вами согласен. Не всякая уникальность талантлива. И часто отсутствие таланта маскируют уникальностью. Это я не про Пригова, а вообще; с творчеством Пригова я не знаком. Мне сложно определить метод Пелевина в виде некой формулы, но его можно как-то обобщить в виде набора качеств. Авторская эгоцентричность, сарказм, конспирология, оперирование феноменами андеграунда и поп-культуры, парадоксальность, псевдобуддистские концепты (которые скорее продукт виртуальной реальности), синтез сюрреализма и треша. Пока Пелевин занимался литературой, а не мантрами для креативного класса, он брал какое-либо явление и прогонял его через мясорубку своего метода: получался смешной фарш. Пользы никакой, но прикольно. Суть была в следующем: если какая-то тема пролезает сквозь мясорубку Пелевина, значит, эта тема — фальшивка. Мясорубка Пелевина настроена на перемалывание фальшивок эпохи. А для других писателей появился инструмент определения собственных тем: избегай тех, которые не устоят против мясорубки Пелевина. Вот поэтому писать после Пелевина так же, как до него, уже нельзя.

03.12.2012. Николай

Хотелось бы задать вам вопрос о положении дел на литературном рынке. Каково ваше отношение к пиратским библиотекам (многие писатели говорят, что рады видеть там свои произведения), росту продаж электронных книг за рубежом и об отсутствии оного в России? Хотелось бы услышать мнение о популярном ныне "слогане", мол, литература — это архаика и атавизм, смерть ей, смерть!

Литература — вербальная основа культуры. Это аксиома. Литература не умрет, и ничего с ней не сделается, хотя, скорее всего, она станет занятием куда более элитарным и менее заметным, чем раньше.

XXI век — век виртуальности. Виртуальность как таковая есть сюжет. Потому литература становится важнее вдвойне. Суть новой эпохи составляет работа с информацией, и это гуманитарная задача. Любая успешная новация в первую очередь есть стратегия, лишь потом уже все остальное; стратегия же феномен гуманитарный, и литература — испытательный полигон и антология стратегий. Словом, литература в постиндустриальном мире будет занимать ту нишу, которую в индустриальном мире занимала математика.

Я долго колебался в отношении к электронным библиотекам, а сейчас определился: пиратство — зло. Оно убивает литературу как профессиональную деятельность: не позволяет писателю капитализировать свой труд. Автор не может заработать своими произведениями. Следовательно, он пишет лишь в свободное от заработка время — и пишет гораздо меньше. Или вообще бросает это занятие.

Можно оценивать пиратство как угодно, но правильнее спрашивать у производителя, как он желает поступить с плодами своего труда: хочет продавать или хочет дарить? А пираты не спрашивают писателя, выставляя его произведение на всеобщий доступ. Пираты говорят о свободе доступа к текстам — но ведь эту свободу никто не отменял, за нее просто брали плату.

Впрочем, все эти вопросы в Европе и США уже обсуждены и решены: там наказывают за воровство.

19.03.2013. Константин

Как вы относитесь к... э-э... трудам Фоменко по истории?

Меня регулярно спрашивают о моем отношении к трудам Фоменко с Носовским и к трудам Гумилева. Я очень уважаю "Новую хронологию". Меня совершенно не убедила идея, что некие злодеи переписали и клонировали всю мировую историю. Но мне кажется, что Фоменко и Носовский нащупали важный механизм истории — какую-то ее цикличность, архетипичность. Однако интерпретировали свое открытие в виде конспирологического opus magnum. Такая интерпретация порождена культурной ситуацией постмодерна, а не традиционным научным подходом. Это "Код да Винчи" в формате учебника истории. Но работа, безусловно, выдающаяся.

30.06.2013. Михаил

Сейчас читаю Дугласа Адамса, всю его серию про "Автостопом по Галактике". Скажите, а писатель-фантаст — обязательно атеист?

М-м... Даже не знаю. Ведь многие фантасты верят (именно сами верят, а не просто пишут) в летающие тарелки, параллельные миры, метампсихоз и телепортацию, предшествующие цивилизации, масонов, реинкарнацию, оборотней и прочее-прочее. Это, конечно, не чистая вера в бога, но и не атеизм. Добавьте зацикленность на "создании миров", что есть перверсия сектантского сознания... В общем, может быть, фантасты и не верят в бога традиционных конфессий, но у них в голове каша, и атеистической трезвости ждать не приходится.

P.S. В советское время из "Соляриса" Лема убирали размышления о том, что океан планеты Солярис — это бог. Лем — эталонный атеист, позитивист, рационалист. Но сама возможность разговора о боге на примере реального физического объекта говорит о том, что фантасты, в отличие от Лапласа, "в этой гипотезе нуждаются". Проблема бога и религии в мире хайтека и новых философских систем гениально подана в романе Сергея Павлова "Волшебный локон Ампары".

14.12.2013. Юрий

Хочу поинтересоваться вашим субъективным мнением о книгах Владимира Сорокина. Для одних он лучший современный писатель и постмодернист, для других, извините, "калоед" и извращенец. В последнее время мне ближе вторая позиция, а вам? Он-то вас точно читал, иначе в "Теллурии" не появились бы псоглавцы.

Я много читал Сорокина, хотя такое ощущение, что не читал, — так яростно его ругают, а я не понимаю за что. Сорокин, конечно, порой антиэстетичен, но эта отвратительность "программна". Если невыносимо, то не следует читать, однако категория меры для прозы Сорокина неприемлема. Он, безусловно, постмодернист и технически куда изощреннее Пелевина. Обзывать его — нелепо, а защищать — очень сложно.

25.02.2014. Инна

Вы говорили, что любите Толстого больше, чем Достоевского. Я, например, Достоевского больше люблю. Потому что его герои — это надрыв, отчаянность, стояние на краю. Наверное, я сама такая. Я человек не ума, а чувства и интуиции. Как-то так. А чем вам ближе Толстой?

Художественный метод Толстого, основное средство выразительности, способ отражения и познания действительности — точность. Пресловутая "корявая" речь Толстого корява как раз потому, что Толстой ищет наиболее точную фразу, и не всегда язык способен к такой точности, приходится его проминать, ломать, затачивать, нарушать благолепие. У Толстого нет ни одной фальшивой ноты. Все, что должно быть сказано, — обязательно сказано, и ничего лишнего. Самое важное названо самым важным, ерунда названа ерундой. Вот этим высоким совершенством, этой адекватностью меня и восхищает Толстой.

12.08.2015. Владимир

Мы хотим раскручивать бренд "Оренбург — родина Толкового словаря В.И. Даля". Что скажете об этой идее? И вообще о Дале в Оренбурге?

Я писал о Владимире Дале в книге "Увидеть русский бунт", но его присутствие в моих произведениях гораздо более масштабное, чем просто эпизоды с Пушкиным. На меня огромное впечатление произвела книга Даля "О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа". Это настоящая энциклопедия русской народной демонологии и бытовой мистики с рационалистической трактовкой сюжетов и воззрений. Эту работу Даля я взял за основу, когда писал роман "Золото бунта". Мышление моего героя Осташи — эталонное именно "по Далю". Я понимаю, как Далю удалось создать столь всеобъемлющий свод: в Оренбуржье было "всякой твари по паре", и Даль здесь "путешествовал по всей стране", оставаясь, в общем, на одном месте. Поэтому Оренбуржье для Даля — необыкновенно важная территория, роль которой в становлении ученого невозможно переоценить.

Владимир Даль — одна из системообразующих фигур русского мира. Дело не только в том, что он автор великого словаря и друг Пушкина. Даль определил новые форматы осмысления национальной культуры. И в этом ему помогло именно Оренбуржье. Земля, на которой сошлись русские люди со всех концов страны, стала Россией в миниатюре — многонациональной, многоукладной и многоязычной. Такая географическая "генерализация" и помогла Далю осознать русскую речь во всем ее объеме и разнообразии. Провинциальный Оренбург сделал Владимира Даля культурным деятелем общенационального масштаба.

23.08.2015. Татьяна

"Корабли и Галактика" не просто понравились, я ни у кого из фантастов не встречала такого яркого, необычного, вкусного и захватывающего повествования! Вам никогда не хотелось продолжить писать фантастику?

"Корабли и Галактика" — вещь новаторская и необычная для российской (точнее, конечно, для советской) фантастики; наверное, поэтому "фэны" восприняли ее с крайним высокомерием, хотя она получила высшее одобрение Виталия Ивановича Бугрова — человека номер один в фантастике СССР. Очень жаль, что Виталий Иванович умер так скоропостижно. "Корабли" стали последней крупной вещью, которую он опубликовал.

Для меня фантастика была возрастной темой, и я ушел от нее как от жанра. Нынешнее состояние фантастики — "блеск и нищета". Коммерчески суперуспешное гетто. Высокая традиция советской фантастики замещена трешем, на две трети — фэнтезийным, а не фантастическим. Произошла вообще очень странная вещь: "технологическая" фантастика времен СССР (об иных планетах и удивительных изобретениях) сменилась фэнтези (о вампирах и драконах). Что, человечество перестало мечтать о космосе и прогрессе? Я вижу этому другое объяснение. Мы перестали понимать техносферу. Как работает трактор, мы понимаем, а как работает айфон — уже нет. То есть техника стала для нас волшебной. К этому можно добавить ориентацию на развлечение и общую постмодернистскую стратегию конспирологии (когда объяснения событий не ищут, а выдумывают). Суммарный результат этих изменений в общественном мышлении привел к тому, что научную фантастику вытеснило фэнтези.

Ну а лично мне интереснее "вписывать" свою фантазию в реальный мир, в реальные исторические и географические обстоятельства. Поэтому фантастика у меня присутствует как прием, но не как жанр.