Александр Ведяхин: начинаю скучать, когда нет большой цели

Андрей Ванденко, Руководитель спецпроекта "Первые лица"

21 апреля 2025, 11:03

О жареном петухе, прожиточном минимуме, коде долголетия, дилемме, конфликте поколений, мытье полов, немецких пиве и дружбе

— Начнем с главного, Александр Александрович. А для человека это что?

— Главное— это Родина, семья, работа, вера.

 — А в сумме — долгая счастливая жизнь. Слышал, вам этот секрет известен. Делитесь.

— Про долгую жизнь? Действительно, веду «Клуб долгожителей», очень интересуюсь темой. Встречался со многими аксакалами, учёными — российскими, иностранными.

Что касается здоровья, это, конечно, регулярные чекапы. Раз в год человек должен делать их.

 — Вы сапожник в сапогах?

 — Да, и последний общий чекап делал менее года назад. Позже проводил специальные углубленные обследования по каждому из направлений.

 — Когда пришли к пониманию необходимости столь пристально следить за здоровьем?

 — Наверное, лет десять назад.

 — Клюнул петух?

 — Начал поклёвывать. В 35-37 лет я понял: уровень моей энергии совсем не тот, что был в возрасте двадцати с небольшим или тридцати, почувствовал: восстанавливаюсь дольше, сложнее выдерживать рабочий ритм. На самом деле, руководитель в чем-то похож на профессионального спортсмена. Есть же футболисты или хоккеисты высокого класса. В моём понимании, и топ-менеджмент — своего рода вид спорта высших достижений.

Каждый должен следить за здоровьем, чтобы приносить максимальный результат.

 — Будем объективны: профессиональный спорт — это не про здоровье.

 — А почему вы решили, что топ-менеджмент о нем? Вот и надо постоянно поддерживать себя в хорошей форме, чтобы не терять работоспособность. Я понял: при таких нагрузках нервная, сердечно-сосудистая системы все время находятся под сильным стрессом. Осознав, в какой группе риска нахожусь, стал нацелено следить за показателями, смотреть, что происходит с организмом. Видите, и сейчас у меня на руке браслет, который постоянно измеряет давление. Это самая инновационная разработка.

 — А пульс какой?

 — Для этого есть девайс на другой руке, он следит за сердцебиением и измеряет пульс несколько раз в час. Думаю, в данную минуту показатель весьма высок, потому что я, конечно, волнуюсь.

 — На календаре у нас суббота. Когда вы встали утром?

 — Сегодня спал очень долго! Если получается порядка восьми часов, это прямо люксовые выходные.

 — А ваш прожиточный минимум?

 — Чувствую себя нормально, когда сплю шесть часов. Считаю: это о’кей. К сожалению, обычно удается меньше. В рабочий день что-то между пятью и шестью часами.

Просыпаюсь и, увы, первое, что делаю...

 — Берете в руки гаджет.

 — Да, проверяю последнюю почту. У нас есть специальная рассылка, которая приходит в полвосьмого утра. Сводка важных событий дня. Не политических, а скорее, ситуативных.

Читайте также

Гендиректор ГК "Русский Краб" Александр Сапожников: чем сложнее, тем интереснее

Потом завтрак. Ем что-то простое — творог, яичницу. Люблю гречневую кашу, избегаю высокого гликемического индекса, чтобы сахар не поднимался. Ничего особо сладкого.

Примерно в полдесятого я в офисе. Нахожусь там — с учётом выездов на внешние встречи — до девяти-десяти вечера. Спортом занимаюсь с утра или после работы. Фитнес, плавание. Хотел добавить: зима и лыжи, но видите, какая погода в этом году в Москве. Но если снег есть, то беговые лыжи. Они мне очень нравятся.

 — А горные?

 — Умею, хотя не фанат.

Словом, ближе к десяти уезжаю из офиса. Дома примерно в половине одиннадцатого вечера. Ужин...

 — Вредный?

 — Не слишком большой.

Для нас ужин — возможность собраться за столом всей семьей и обсудить, как прошёл день. Это очень важно. Жена Ирина и две дочки...

Дальше — работа с документами. Ориентировочно до полпервого. Накапливается почта, нужно что-то просмотреть, почитать. В час-полвторого ночи молитва и сон.

В семь тридцать утра уже встаю.

 — А зачем у журналистов хлеб отбираете? Я про интервью, которые делаете.

 — Надеюсь, никого не оставляю голодным…

Для меня эти беседы — хобби. Мне интересно ими заниматься, стал записывать, подумал, что полезно поделиться с другими тем, что сам узнал. Правда, сейчас проект поставлен на паузу. Делать посредственные интервью не хочу, а на большие и красивые попросту нет времени.

 — Я испытал дежавю. Зашёл в этот зимний сад, понимаю: нахожусь тут впервые, но чудится нечто знакомое. Потом сообразил, что вы здесь писали беседу с итальянским диетологом Клаудио Франчески. О «Коде долголетия».

 — Интересный человек, придумавший часы, которые позволяют по биомаркерам старения понять, каков биологический возраст человека. Правда, я до сих пор не проверился всё из-за того же дефицита времени.

Надо сдать кровь на анализ, пройти ряд двигательных тестов.

 — У вас среди гостей были и доктор Мясников, и психотерапевт Андрей Курпатов, и актер Евгений Миронов. Кто из собеседников показался наиболее интересным?

— Каждый интересен по-своему. С Евгением Мироновым мы говорили, как кинозвезды работают в состоянии стресса, где они черпают энергию. С Андреем Курпатовым о работе с собой и психологических аспектах выгорания. Кардиолог Владимир Шляхто рассказывал, что должно заботить каждого человека, особенно мужчину — сердце, сосуды. Дал много ценных советов. Шляхто отличный лыжник, до сих пор смело бегает двадцать километров. Он сказал, это лучший способ поддерживать сердечно-сосудистую систему в порядке, после чего и я начал активно бегать.

— Вам какая дистанция по силам?

— Десять километров за тренировку. В принципе, достаточно, чтобы не умотаться до потери сил и хорошо себя прокачать.

 — К теме долголетия ещё вернёмся, пока давайте поговорим о том, чем еще наполнена ваша жизнь. Вы гордитесь, что работаете в системе Сбера уже четверть века. Более того, говорите, что это ваше первое и единственное место работы.

 — Постоянное — да, первое. Хотя непродолжительное время я стажировался в немецких Dresdner Bank и Bayerische Landesbank, а затем уже оказался в Сбербанке. И надолго.

 — Вы ведь уроженец Волгограда? У вас в роду кто-то имел отношение к банковской сфере?

 — Нет, никого не было.

Родился я в 1977 году. Когда пришло время выбирать профессию, а школу я оканчивал в 1994-м, выбор оказался не слишком велик — юрист или экономист. Правда, сначала я хотел стать врачом. Наверное, поэтому и веду сейчас передачи о здоровье. Но медицина — долгое образование, а меня воспитывала одна мама. Надо было деньги зарабатывать, проще говоря.

В общем-то, я пошёл в экономисты, хотя и юрист — хорошая специальность.

Надо спорт упомянуть. С первого класса по восьмой я занимался баскетболом. Он дал мне очень много.

У нас был строгий тренер, команда становилась серебряным призером и чемпионом первенства России среди юношей. Это школа олимпийского резерва в Волгограде. Сильная база, Пётр Красильников — наставник мощный. Он жестко держал команду.

Мы до сих пор поддерживаем отношения. Пётр Алексеевич сыграл большую роль в моём формировании и дальнейшей жизни.

 — Какую позицию на площадке вы занимали?

 — Был центровым, что логично с моим ростом метр девяносто шесть…

 — Значит, дилемма с выбором была — карьера баскетболиста или наука?

 — Конечно. Меня приглашали в спортивный класс. Но я принял решение идти учиться.

На самом деле, это был сложный шаг. Ребята, с которыми я играл, вскоре стали звёздами для своего возраста, уже получали первые деньги за участие в соревнованиях, были окружены вниманием девушек. А у меня что? Только учёба. Ну, еще мы с мамой мыли полы, чтобы потом оплатить репетиторов по немецкому и математике.

Мама работала в проектном институте начальником группы документации. Когда день заканчивался, и ее коллеги расходились, мы драили полы. С шести до восьми вечера. Отмывали весь этаж, такой был подряд.

Потом шли домой. И я садился за уроки.

 — Школу окончили с хорошими отметками?

 — С серебряной медалью.

 — Почему не с золотой? Не вытянули?

 — Из-за конфликта с учительницей литературы: поспорили с ней об Обломове. Как вы помните, в отличие от лежавшего на диване Ильи Ильича в романе был и деятельный человек с немецкой фамилией Штольц, предприниматель по натуре. Я выступил за него, сказал, что позиция Штольца важна и правильна. А учительница защищала Илью Ильича, точнее, резко критиковала деловых людей. Словом, спор на абсолютно идеологической почве.

Шел, кажется, 1992 год. Я тогда читал газету «Коммерсантъ», горел рыночной экономикой...

Закончилось всё тем, что меня выгнали из класса.

 — А учительница, извините, какого возраста?

 — Около шестидесяти. Такая, знаете, старая советская закалка.

В итоге получилось, что по остальным предметам у меня были пятерки, я был на очень хорошем счету в школе, поставить тройку учительница литературы мне не могла, а пятерку не захотела.

Четвёрка, в принципе, устраивала нас обоих.

 — Но стоила вам золотой медали.

 — Да, но серебряная давала схожие преференции при поступлении в вуз. Поэтому, отставив в сторону гордость, при гораздо меньших усилиях я получил тот же результат, что и мои одноклассники.

 — Ещё были медалисты?

 — Один или два с золотой. Ну, и я — с серебряной.

 — Поддерживаете, кстати, отношения с однокашниками?

 — Да, у меня есть друг Евгений, мы много-много лет вместе, хотя встречаться получается не так часто.

 Есть наше прошлое, но оно с каждым годом становится всё дальше, и жизненные пути с одноклассниками нередко расходятся — сложно находить общие темы. Однако стараюсь не терять связи. Кроме Жени, периодически вижусь еще с несколькими ребятами из моего двора и школы, переехавшими в Москву. Правда, повторюсь, встречаемся не так часто, как хотелось бы.

 — Занятость?

 — Даже выходные у меня так или иначе расписаны.

 — Чтобы закончить школьную тему: выбравшие тогда спортивную стезю и гулявшие с девушками, пока вы полы мыли, добились в итоге успеха, у них сложилась карьера?

 — Знаете... Вспоминаю свои ощущения, когда шёл на уборку и возвращался домой. Проходил мимо остановки, где стояли мои бывшие одноклубники после тренировки или игры. Наши пути пересекались. Ребята спрашивали, мол, куда идёшь? Мы вот на свидание с девчонками. А я только что отмахал шваброй, думал про задачи по математике и где найти деньги на репетиторов. Помню, мне было неудобно говорить, что полы мыл.

 — Но признавались?

 — Уходил от ответа.

 — Стыдились сказать правду?

 — Стыдно было — да. Теперь понимаю, что стеснялся я напрасно, но тогда решил обходить злосчастную остановку, избегая лишних вопросов.

Потом жизнь окончательно нас развела. У ребят всё неплохо складывалось в детско-юношеском дивизионе, затем начался взрослый спорт, но в Волгограде не было хорошей баскетбольной команды. Та, что имелась, потеряла спонсоров, ушла из высшей лиги. И профессиональный баскетбол на топ-уровне в городе, увы, закончился. Ребятам пришлось уезжать в другие клубы, уходить на тренерскую работу…

Но у этой истории есть продолжение. Я уже работал первым зампредом в Сбере, мы списались с моим тренером, договорились, что в следующий приезд в Волгоград зайду к Петру Алексеевичу. Когда встретились, я был поражен условиями, в которых он занимался с ребятами. Здание реально убогое, расположенное вдали от центра — добираться неудобно. Да и оттуда выселяли. В общем, грустная картина.

Я искренне расстроился, ведь и тренер талантливый, и мальчишки с горящими глазами.

А на следующий день была моя встреча с губернатором области, Героем России, настоящим патриотом.

 — По фамилии Бочаров.

 — Да. Говорю: «Андрей Иванович, есть талантливый тренер, помогите, пожалуйста, построить хорошую площадку для детской баскетбольной команды». Надо отдать должное, Бочаров сразу сказал: «Хорошо, у нас и возможность есть, и желание, даже деньги выделены».

Построили в хорошем районе спорткомплекс, где сейчас тренируются ребята. Не только баскетболисты, но и волейболисты, представители других видов. У них уже есть победы, мальчишек стало больше приходить. Очень этому рад.

Видите, какие сложные траектории бывают: всё-таки вернул то добро и энергию, которую вкладывали в меня, пока был школьником.

 — А тогда, выбирая вуз, вы в сторону Москвы голову не поворачивали?

 — Невозможно. Ну, совершенно! Деньги, понимаете. Не на что было ехать в столицу. Ведь пришлось бы где-то жить, чем-то питаться... Тогда стипендии номинально платили, но вы помните, инфляция какая была. Прожить на ту сумму точно было невозможно.

Поэтому выбрал учебу в Волгограде. Хотя мама хотела, чтобы учился в МГИМО. Не знаю, почему. И я мечтал… Но надо быть реалистом. Всегда.

Экономику мы стали изучать курсе на четвертом. А до этого нам давали такое хорошее, качественное инженерное образование. Со всеми прелестями в виде начертательной геометрии, высшей математики, теории вероятности. Помню, расстраивался: зачем мне столько физики, химии, прочих точных и естественных наук? Но сейчас понимаю: это тоже было не зря.

Занимаясь в политехе, четко понял, что хочу поучиться за рубежом. Мне этого сильно не хватало. Решил подать документы на стипендию правительства Германии.

 — Почему остановились на немцах?

 — Курсе на втором собрали студенческую группу из нескольких волгоградских вузов и отправили в Берлин. Это был 1996 год.

 — В первый раз оказались за границей?

 — Да. После России испытал шок, конечно. Представьте: у нас в магазинах очереди. Всегда и за всем. В Германии товары лежали свободно. Везде. В гастрономе (хоть в московском, хоть в волгоградском) надо было стоять за колбасой, сыром, маслом... У немцев же на выбор двадцать видов колбас, десять — сыров, пять — масла. Сейчас вот рассказываю детям, они искренне недоумевают: «А в чем проблема? Да в любом супермаркете всё есть». Не понимают, что для нас тогда это стало потрясением.

Мы пробыли в Берлине неделю. Ещё и какие-то карманные деньги получили.

 — Что купили?

 — Туфли, брюки, рубашку. И каждый вечер пил немецкое пиво.

 — Разных сортов?

 — Да-да-да. Это произвело огромное впечатление!

 — В общем, вы решили вернуться и продолжить дегустацию.

 — Я начал думать, как поехать за рубеж, чтобы там поучиться.

Нашёл программу академических обменов правительства Германии. Год потратил на подготовку. Наивно думал, что у меня приличный немецкий, но быстро осознал, что он не слишком хорош. Так часто бывает, когда учишь язык без общения с его носителями. Поэтому снова понадобились репетиторы...

 — Опять мыли полы?

 — Нет, на этот раз работал на радио. Как человек застенчивый решил бороться с комплексом, вышибая клин клином. И пошел устраиваться ведущим на первую коммерческую радиостанцию Волгограда. Она называлась «Новая волна», и туда набирали диджеев буквально с улицы. Позвонил, говорю: «Хочу у вас работать». Отвечают: «Ну, приходи. Давай попробуем». Вот после этого «попробуем» я два года вёл вечерние радиопрограммы. Ставил музыку, рассказывал об исполнителях, читал письма слушателей.

Ощущение перед первым эфиром было бесконечно непередаваемым. Думал, проваливаюсь: сейчас земля разверзнется, и я куда-то улечу. Страшно!

— А платили на радио нормально?

— Достаточно, чтобы оплатить репетитора. Причём я выбирал такие смены, в которые никто не хотел работать: с шести до девяти или десяти вечера субботы и воскресенья — вот время моего шоу. Еще вёл программу по заявкам и много общался с аудиторией. Плюс дискотека, где ставил музыку на свой вкус. Согласитесь, танцевать под Queen сложно.

Благодарен Диме Хохлову, Олегу Гончарову, всем ребятам, которые помогли по-другому посмотреть на искусство, музыку и то, как можно работать в эфире.

 — Победили стеснительность?

 — Не полностью. В любом случае это был полезный опыт. Понял: если чего-то боишься, надо заставлять себя, пересиливать. Лишь так можно справиться со страхом.

 — Итак, возвращаемся к немецкому языку.

 — Я работал на радио, оплачивал репетиторов, и готовился к экзаменам. Поехал в Москву, там был какой-то бесконечный конкурс среди претендентов: один к двадцати пяти или даже один к пятидесяти. Желающих получить стипендию в Германии оказалось много, а мест на всю Россию мало — лишь двадцать пять. Но я выиграл, попал в заветное число.

И поехал в Пассау. Это Бавария, юго-восток Германии, граница с Австрией. Город находится на слиянии трех рек — Дуная, Инна и Ильца. Когда спрашивают, сколько раз я был в Австрии, затрудняюсь с ответом. Там даже не замечаешь, как пересек границу.

Приехал в 1997-м, начал учиться. Красивый город, международная тусовка, ребята со всей Европы и из бывшего СССР. Университет Пассау древний, признан лучшим для экономистов. Всё прекрасно, отлично!

В ходе учёбы я стажировался в Dresdner Bank во Франкфурте, где впервые понял, что такое финансы. Мне поставили задачу провести экономический анализ работы отделений банка в Восточной Европе. Я вошел в аналитическую группу, чем очень гордился. Мне всё понравилось. Тогда окончательно убедился, что сделал правильный выбор, решив остановиться на банковской сфере как будущей специализации.

Но возникла очередная дилемма. В Германии надо было начинать учебу с первого курса. Приехал в Пассау и — здравствуйте, всё опять с нуля. Потеря времени, ведь в России я был почти дипломированным специалистом. Взвесив за и против, решил вернуться домой.

Прошёл стажировку, прослушал курс, получил практический опыт, подтвержденный сертификатами, и приехал в Россию.

А здесь — сюрприз-сюрприз! Август 1998 год.

 — Дефолт.

 — И моё образование перестало интересовать кого бы то ни было. Я экстерном сдал четвёртый курс, перешел на пятый и принялся рассылать резюме, надеясь получить работу в Москве. Реакция нулевая. Бушует банковский кризис, ну кому в подобной ситуации интересен парень из Волгограда?

Что делать? Опять уезжать в Германию? Был психологически сложный момент: мама одна, а я принимаю решение об отъезде... Написал заявление на практику. Вчерашнему выпускнику из России нельзя было сразу приступить к работе, но пройти стажировку — пожалуйста.

Тогда зарплата начинающего специалиста в немецком банке составляла около трех тысячи дойчмарок, что равнялось примерно двум тысячам долларов. В Москве я мог бы рассчитывать на триста долларов, а если сильно повезёт, на пятьсот.

Ладно, в Германии половина уходила бы на проживание, страховку, налоги и так далее. Но более тысячи долларов ведь оставалось бы. Очень хорошо.

Я понял: надо уезжать.

 — Мама не возражала?

 — Она сильный человек. Проглотив слёзы, отпустила.

Прилетел, начал привыкать к новой жизни. Сам себе пообещал, что постараюсь максимально быстро адаптироваться. Приступил к работе в Bayerische Landesbank. Уже и сны видел на немецком, и думал на этом языке. Домой звонил в лучшем случае раз в неделю. Ввел такой энергосберегающий режим.

Казалось бы, всё прекрасно. Но… но я не смог жить в Германии.

Две истории развернули моё восприятие.

Первая случилась, когда ещё учился в Пассау. Я жил на кампусе, где у каждого была своя комната с удобствами, а кухня — общая. И холодильник тоже, в нем мы раскладывали еду на разные полки.

И вот, значит, сидят вечером на кухне два друга немца, беседуют о чем-то. Один говорит: «Слушай, очень хочется йогурт». Второй отвечает: «Да не вопрос». Открывает холодильник, вытаскивает со своей полки банку йогурта, отдаёт. Окей. Первый собеседник идёт к себе комнату, достаёт 29 пфеннигов и расплачивается. Товарищ берёт деньги, кладёт в кошелек, и они продолжают разговор.

Я нахожусь в шоке. Когда продавший йогурт за копейки (а 29 пфеннигов — сумма мизерная) остается на кухне один, спрашиваю его: «Скажи, он твой друг?» — «Конечно! Лучший». — «Но ты же продал ему йогурт». Немец подтверждает: «Да, именно так». Повторяю: «Он ведь друг». Собеседник выражает недоумение: «Ну да. А в чем проблема?». Еще раз говорю: «Ты продал. Другу». Немец искренне пытается что-то сообразить: «А-а-а, понял, о чём ты. Смотри: он захотел йогурт. Ему пришлось бы идти на автозаправку. Пятнадцать минут туда и столько же обратно. Ночь. Плюс, как ты знаешь, там йогурт стоит не 29 пфеннигов, а 49. Друг потерял бы полчаса и заплатил почти вдвое дороже. Но я его выручил, вытащив из холодильника и отдав йогурт по той цене, по которой купил в дешевом магазине со скидками. Ну вот же она, дружба!».

И я понял, что не могу дружить по-немецки...

Читайте также

Геннадий Щербина: я до сих пор летаю

Был ещё случай. В Bayerische Landesbank работала группа молодых специалистов. Мы общались, вместе ходили пить пиво. Среди нас был турок с паспортом Германии, немецким образованием и свободным языком. Мехмед, кажется, звали. Его хорошо принимали. Он сотрудничал с группой по торговле деривативами. И тут освободилось место, коллега перешёл на другую позицию, а Мехмед идеально подходил на вакантную. Я разговариваю с немецкими ребятами, обсуждаем ситуацию. Говорю: «Понятно, кого назначат — вы пригласите Мехмеда». Отвечают: «Конечно, нет». «В смысле? Он лучший кандидат на должность». Отвечают: «Так ведь он Ausländer». Иностранец, значит.

Пожалуй, у этого слова даже несколько иная коннотация. Чужой, из другой страны.

И тут мне тоже стало ясно, что всю жизнь пробуду Ausländer, как бы ни старался думать, говорить и жить по-немецки.

К слову, многие ребята из России, с которыми я учился в Германии, там остались, вроде неплохо живут, но до сих пор ощущают себя чужаками. Это, конечно, сложно. Я точно не смог бы так.

Вот эпизоды, ставшие для меня последней каплей. Помню, ночь не спал, понимая, какой выбор передо мной стоит: возвращаться в Россию, где очереди, всё сложно, зарплата минимальна, да и перспективы получения работы туманны, или же обречь себя на вечный статус Ausländer.

Утром проснулся и понял, что возвращаюсь в Россию.

Ни разу не пожалел об этом, как бы тяжело потом ни было. Особенно в самом начале.

 — Какими словами вас встретила мама?

 — Сказала, что поддержит любой мой выбор. Это всегда была её позиция.

В немецком банке меня спросили, хочу ли продолжить работу у них. Ответил: «Спасибо! Еду в Россию». Последовал вопрос, не сошёл ли я с ума. Сказал, мол, мне надо. Очень.

Отпустили, хотя недоумения не скрывали.

Я приехал в Россию. Шел 1999 год. Вуз окончил с красным дипломом, поступил в аспирантуру. Пора искать работу. Где — непонятно. Никто не ждёт, не приглашает. Попросил знакомого, к которому мог лишь раз обратиться за помощью, посодействовать с трудоустройством на любую рядовую должность в банке. Тогда даже на место операциониста брали по рекомендациям и протекции...

О собирании автографов, любви с первого взгляда, доведшем до Киева языке, открытии Стамбула, адаптации к Москве, общем языке с ИИ и Кандинском — в кавычках и без

— Сразу остановились на Сбере?

— Да, но тогда он назывался длинно и громоздко — Сберегательный банк Российской Федерации.

Меня направили работать в Тракторозаводской район Волгограда. Мой родной город-герой растянут вдоль берега Волги почти на сто километров. Каждое утро надо было преодолевать почти половину этой дистанции, добираясь на работу. Тогда были «Газельки», в них ездили сидя, стоя, как угодно. Маршрутки для выживания. Вставал я в шесть утра, в восемь начиналась смена. Возвращался домой около девяти вечера. Жизнь в таком графике тоже закаляла.

Банковские карточки еще не ввели, и операции с наличными происходили через кассовое окошко. Передо мной лежали деньги и документы, я был контролёром и кассиром в одном лице. Подпись на ордере сверяли с той, что клиент оставил при открытии счета. Я брал документ, шел в картотеку, вытаскивал оригинал и сверял подпись. А вы представьте человека в возрасте или уставшего после выходных заводчанина. В рабочем-то районе... Понятно, подписи далеко не всегда совпадали.

 — И?

 — Просил повторить. Иногда раз по пятнадцать... Посетитель, понятно, говорил: «Мне нужны деньги. Я — это я». И в качестве доказательства показывал паспорт с фотографией. Но подпись-то отличалась от образца, на профессиональном сленге, не шла. Бухгалтеры потом проверяли ордера и при несоответствии предлагали кассирам: «Сами возмещайте недостачу».

— Мол, выдали неведомо кому, теперь компенсируйте?

 — Именно. Плати из своего кармана или бегай за клиентом, проси написать справку, что он всё получил, и никто не обманут. Ну такая себе история, честно говоря.

— А сзади напирала очередь?

 — У нас было большое отделение, в среднем у кассы собиралось по 15-20 человек. Это считалось нормой. В дни выдачи пенсии и зарплаты холл заполнялся людьми, хвост торчал из дверей.

Что вы хотите? 1999 год…

 — Долго вы собирали автографы?

 — Нет, относительно недолго. Меня перевели в центральный офис нашего Волгоградского территориального банка, где я занял почётную позицию программиста экономического управления. Умея работать с Word и Excel, заслужил репутацию продвинутого IT-специалиста. Делал отчеты на компьютере, что считалось верхом прогресса. Многие сотрудники по старинке писали документы на бумаге либо печатали в текстовом редакторе.

Читайте также

Араз Агаларов: я научился жить сегодняшним днем

В 23 года меня уже назначили начальником подразделения по работе с физическими лицами, где под моим началом оказались полсотни сотрудников. Я был юн, перспективен, вот и обратили внимание. В итоге оказался сильно младше самой младшей сотрудницы. Коллектив серьезный, в нем трудились женщины, по тридцать и более лет отработавшие контролёрами и кассиршами.

До моего прихода эти дамы в клочья разорвали двух предыдущих руководителей. Позже узнал: когда меня туда направляли, коллеги делали ставки, сколько смогу продержаться — месяц или два.

Но я сразу понял: надо налаживать контакт. Подошёл к каждой из женщин и спросил, что конкретно ей нужно. У кого-то принтер не работал, другая попросила разрешения чуть раньше уходить с работы из-за детей… Ну, и так далее. Удалось решить большую часть вопросов — абсолютно понятных, житейских. Так мы установили душевное взаимопонимание. Подразделение стало работать лучше, стабильно выполняя план.

В итоге я провел два года на этой сложнейшей позиции.

В 25 лет меня снова повысили, сделав руководителем подразделения по обслуживанию и юридических, и физических лиц. Теперь в моем подчинении были уже примерно сто человек. В таких структурах всегда много операционных задач, проблем: платежи то идут, то нет. Клиенты обычно недовольны. Те, у кого всё в порядке, редко заглядывают с благодарностями, а вот с претензиями навещают регулярно. Надо каждого принять, выслушать, успокоить… В общем-то, рутинная история клиентской работы. Но это тоже была большая и очень правильная школа.

Потом сменился управляющий банка по Волгограду. Меня пригласили на позицию начальника кредитного подразделения, что оказалось не менее серьезным вызовом, поскольку раньше я этого не делал. Еще один полезный опыт.

А в 28 лет я стал заместителем управляющего территориального Сбербанка, одним из самых молодых в системе. Курировал розничный бизнес, развитие сети.

Это была моя первая реально крупная управленческая позиция.

 — Так и шли по карьерной лестнице step by step, что в переводе на русский значит: степь да степь кругом?

 — Да, а следом начался международный этап. Получилось очень интересно!

 — Значит, желание не уехать с концами, но поработать за кордоном у вас сохранилось?

 — Так и есть. Конечно, я смотрел, как может дальше развиваться моя карьера, и понимал: скорее всего, будут какие-то перемещения из региона в регион.

Однажды приехал в Москву и сказал коллегам из HR (тогда это был департамент по работе с персоналом), что хотел бы поработать за рубежом. Они ответили: «Послушай, мы — Сбербанк России. Ну какая заграница?» Я говорю: «Ну, впишите. Несложно ведь добавить в анкету: есть человек, который изъявляет желание». Они так и сделали. Это был 2006 год.

В конце 2007-го в банк пришел Герман Оскарович Греф, а в начале 2008-го нам нужно было закрывать сделку по покупке украинского НРБ.

Обо мне вспомнили ровно в тот день, когда я находился в Москве: накануне вернулся с десятилетия своего обучения в Германии. Встречался с одногруппниками — с теми, с кем вместе занимался в Пассау. На обратном пути задержался в Москве, где проходил банковский MBA в Академии народного хозяйства.

Хорошо помню то время, поскольку у меня уже родилась первая дочь.

 — А женились вы когда?

 — В 2002 году. В двадцать пять лет. Как раз защитил кандидатскую.

Тоже интересная история. Мы встретились с Ириной перед старым Новым годом 12 января и ровно через девять месяцев 12 октября женились. Любовь с первого взгляда, да.

Уже двадцать три года вместе идем по жизни, куда бы ни забросила судьба.

Но возвращаемся в 2008-й. Обо мне вспоминают, я прохожу собеседования со всеми, с кем положено...

 — Вам сразу сказали, что это будет Киев?

 — Нет, говорили: «Спасибо, что согласился, давай дальше». А еще через короткое время впервые вижу Германа Грефа. Мы пообщались. Честно признаюсь, не понял, какое решение он принял по итогам разговора. Но на следующий день меня пригласили лететь в Киев. И там во время пресс-конференции Герман Оскарович объявил: «Вот Александр Ведяхин — первый зам украинского банка. Он остаётся здесь».

 — Ваша реакция?

 — Ну... испытал шок. Всё понимал и даже надеялся, но не думал, что сразу поставят на такую позицию. Я оторопел.

 — Статусно это был крутой взлет?

 — Да-да-да. Даже не отделение, а дочерний банк, другая страна, назначает лично Греф…

Большой вызов!

Я остаюсь. Быстро поняли с коллегами, что бизнес в приобретенном банке поставлен не так, как надо.

Это был август 2008 года, аккурат в банковский кризис. Это был мой первый опыт кризис-менеджмента в ситуации странового кризиса: клиенты разбегаются, забирают депозиты, не платят по кредитам, у сотрудников — паника… И руководство Центробанка Украины не понимало, что делать, у всех растерянность.

 — У вас тоже?

 — Конечно, тоже сильно переживал. А как иначе? Но вовремя собрался.

И мы прошли кризис, расчистив большую часть кредитов, догнали людей, которые, так сказать, «забыли», что надо их возвращать, попросили отдать по-хорошему. Три сложнейших месяца я проходил первым замом. Вместе с коллегой, имевшим такой же статус, мы, по сути, на руках вынесли банк из тяжелого кризиса.

Потом пришёл новый председатель, и с ним начался рост. С 45-го места в рейтинге крупнейших банков Украины мы переместились к 2012 году в первую десятку. На это ушло чуть более четырех лет.

А что дальше? Всё вроде понятно, хорошо, стабильно. Задачи масштабные, но в какой-то момент мне стало скучно. Не хватало драйва.

В июне 2012 года Сбер купил Denizbank, один из крупнейших в Турции. Помню, прихожу домой и говорю: мы переезжаем в Стамбул. У меня большая часть семьи — женщины. Они плакали. Ну, в прямом смысле этого слова.

— Предложение вам опять Греф сделал?

 — Да, решение принимал Герман Оскарович.

Мы с женой и детьми прежде не посещали Стамбул, а в итоге провели там три счастливых года.

Я быстро выучил турецкий язык, пытаясь понять специфику местного бизнеса и взаимоотношений. Иных вариантов попросту не оставалось. Наверное, догадываетесь, насколько важны детали в работе банка. Я был членом правления и наблюдательного совета Denizbank. И вот идёт правление, обсуждение серьезной темы. Естественно, говорят на турецком. У меня наушники с переводом на английский. После долгой дискуссии мне сообщают одной фразой, мол, в Denizbank всё хорошо. И просят подписать какие-то бумаги. Но так это не работает! Помимо всего прочего в Турции жёсткое законодательство: менеджер, принявший неправильное решение, которое привело к краху, отвечает за всё имуществом личным и своих родственников. Поэтому в делах надо быть очень аккуратным, вникать в то, что говорят и как обсуждают коллеги.

В следующие три месяца я начинал рабочий день в полвосьмого утра, час занимался языком. Вскоре уже снимал наушники и на турецком задавал уточняющие вопросы. Коллеги из правления банка, председатель отвечали мне. Тоже на родном языке. Так мы вели диалог по несколько минут. Да, мой турецкий оставался плохим, но был достаточен, чтобы объяснить, что хочу сказать, и понять ответ. После этого отношение ко мне поменялось. С тех пор так и сидел: в одном ухе говорил переводчик на английском, а другим я слышал турецкую речь. Теперь все старались, чтобы информация максимально совпадала.

На самом деле, в турецком языке небольшая активная лексика. Буквально триста слов. В немецком, если не ошибаюсь, полторы тысячи, в английском и русском примерно столько же. А в турецком в пять раз меньше. Согласитесь, выучить триста слов за три месяца — посильная задача. Плюс, конечно, освоить грамматику. Такой активный вокабуляр позволяет объяснить и понять большинство тем. В принципе, этого достаточно. Мы с женой знаем турецкий, что дает нам возможность общаться и с азербайджанцами, понимать, о чем говорят казахи, узбеки, алтайцы. Тюрки ведь пошли с Алтая.

 — Когда в 2015-м году вам предложили перебраться в Москву, ваши девочки опять плакали?

— В Турции было замечательно, а здесь никогда не жили, хотя квартиру в Хамовниках купили. В свое время взяли ее в ипотеку как инвестицию.

Но обстоятельства изменились. Первые три месяца снимали апартаменты, пока шел ремонт в нашем жилье.

 — Сбер оплачивал вам аренду?

 — Нет-нет, сами, за свои деньги!

Ремонт никак не заканчивался, и мы на личном опыте убедились: его можно только остановить…

Ни в коем случае не жалуюсь, но опыт был интересный.

 — Привыкать к столице пришлось?

 — Адаптация к столице в моём случае была не настолько выражена. Во-первых, мы получили опыт жизни в разных местах: сначала — Киев, потом — Стамбул, а затем уже Москва. Во-вторых, мне было некогда адаптироваться под столичную жизнь, потому что я постоянно находился на работе.

Хорошо знаю Москву, люблю ее. Благодарен Собянину за изменения в городе. Есть, с чем сравнить.

Лужники нравятся. Они относительно недалеко от нашего дома. Там гулять хорошо. Зарядье, Мещерский парк — тоже любимейшие места.

 — Я про другое спросил. Про Москву, которая слезам не верит. Люди едут сюда за деньгами, ради них готовы на всё. Как говорится, ничего личного, только бабки.

 — Москва настолько большая, в ней есть очень разные люди. Город жёсткий. И в этом, на самом деле, его плюс.

— Вы нашли свой круг?

 — Нашел, он невелик. Из-за дефицита свободного времени и специфики моей работы даже весьма узок. Тем не менее, есть здесь хорошие знакомые.

 — У вас в Сбере функционал обширнейший. B2B и проблемные активы оставлю коллегам. Предлагаю поговорить об искусственном интеллекте. Он достался вам в нагрузку или это был ваш выбор? Почему сконцентрировались, в том числе, на нем?

 — Это был мой осознанный выбор. Помню, собрались с коллегами из блока рисков и технологий (тогда они были вместе), чтобы обсудить перспективные темы, и каждый называл свои приоритеты. На последнем, десятом месте шел искусственный интеллект. Его-то я и попросил для себя. Мне сказали: «Возьми что-нибудь поинтереснее». К примеру, миграцию — мы тогда переходили со старой программу на новую. Говорю: «Нет-нет, отдайте мне искусственный интеллект». И это стало моим направлением.

Искренне считал и считаю, что за этой технологией будущее.

 — Насколько это бьётся с вашей работой в Сбере?

 — А мы же и начали применять ИИ как раз в банковском бизнесе. На тот момент я возглавлял блок рисков.  Речь о чем? Представьте: вам надо отличить хорошего заёмщика, который вернёт деньги, от того, кто их не возвратит. Задача простая: решить, давать кредит или нет. А если дать, то какой объем? Надо принять объективное решение, взвесив максимально большое количество факторов. Человеку это сделать сложно, кроме того, процедура займет много времени. Искусственный интеллект отвечает почти мгновенно, делая это лучше, чем профессионал. Когда мы поняли, начали экспериментировать, потом, получив первые результаты, сказали «вау» и показали коллегам. Нам не поверили. Мы еще раз перепроверили…

Так в Сбере зарождался искусственный интеллект. С очень прикладной истории — выдачи кредита физическому лицу. Затем перешли на юрлиц, это задачка посложнее.

 — Задавали некий алгоритм?

 — Много разных параметров. У каждого банка свои критерии. Это ноу-хау. В нем и таится секрет, как отличить надежных кредиторов от несостоятельных. Очень прагматичная проблема.

ИИ хорошо справляется и с этой задачей.

 — У вас в телефоне и ноутбуке есть ChatGPT?

 — Есть. И наш GigaChat. Активно следим за DeepSeek. Мониторим и то, что делают друзья-коллеги из Яндекса.

Мы все сейчас наблюдаем колоссальную революцию генеративного искусственного интеллекта.

 — Как отнеслись к тому, что китайский DeepSeek обрушил американский рынок?

 — Им удалось сделать всё за сто миллионов долларов. Важно, что цена токена, иначе говоря, обработки единицы информации, более чем в десять раз дешевле, чем у OpenAI.

Основная проблема, которая есть в применении генеративного ИИ, экономика. Чтобы это стало бизнесом, должна быть заложена рабочая схема. Но пока крупнейшие модели такого не показывают.

 — DeepSeek, по-вашему, круче OpenAI?

 — Дело в ином. Прежде американские компании говорили: «Мы можем создать супермодель, но для этого нам нужно много вычислительных мощностей, бесконечное количество плат, а также ядерные станции по соседству».

 Трамп собрался инвестировать в создание генеративного ИИ пятьсот миллиардов долларов. До этого Сэм Альтман заявлял: необходим триллион. Какие-то бесконечные деньги. А ярких примеров экономической эффективности пока немного. Все бьются за минимальную стоимость транзакции. Если продажа продуктов обходится дороже прибыли от них, смысла в этом примерно ноль. Результат отрицательный.

DeepSeek показал: можно делать дешёвые транзакции с помощью генеративного искусственного интеллекта. Хотя, конечно, у него есть минусы: долго думает, зависает, не очень хорошо владеет русским языком. Мы сравнивали: DeepSeek по ряду направлений уступает нашему GigaChat MAX. Но круто, что это open-source, всё выложено в открытый доступ. Мы его, естественно, скачали, смотрим параметры. Нейросетка небольшая по сравнению с последними OpenAI, а работает действительно хорошо. Это реально круто.

 — Сберовский GigaChat на каком месте в этой компании?

 — Объективно мы отстаём от OpenAI на шесть-девять месяцев. Это не критично. Важно удерживать дистанцию, не давая ей увеличиваться. Знаете, хотел бы сказать: «Да, мы сокращаем и догоним». Но это крайне сложно сделать, у нас есть жесткие ограничения по вычислительным мощностям.

И с DeepSeek сейчас идёт расследование: где они получили эти вычислительные мощности. Но большой плюс, что китайские инженеры показали: важно брать не числом, а умением. Перед нашей командой стоит схожая задача: достигать точности с помощью качественных алгоритмов, а не за счёт бесконечного увеличения мощностей. Повторяю, крутость DeepSeek в том, что они предложили новый алгоритм, который работает, в принципе, как и лучшие конкуренты, но в десятки раз дешевле. А по обучению даже в сотни раз.

У меня нет сомнений, что ИИ — революционная технология, которая в ближайшие три-пять лет изменит наше представление обо всех сферах жизни.

— Угрозы видите?

— Как у любой технологии, есть плюсы и минусы. У нас вышла «Белая книга искусственного интеллекта», там рассматриваются стандартные риски. В том числе, связанные с возможным бунтом машин. Ответ прост: необходимо зашивать правильные алгоритмы. Когда вы воспитываете детей, используя верные методики, высока вероятность, что из них вырастут хорошие люди. Если дети брошены, и ими занимается улица, вполне может быть, что со временем они превратятся в бандитов. Если искусственный интеллект учить на экстремистской литературе, результат вряд ли нас обрадует.

Это лишь зеркало. Надо сразу закладывать правильные ценности, давать верное понимание.

 — Вы подарили мне две книги из серии «Восстановленная коллекция». Коллекции Воронежского и Сталинградского художественных музеев были утрачены в годы Великой Отечественной. Нейросеть Kandinsky воссоздала погибшие картины, хотя, подозреваю, с эстетической точки зрения стоимость этих полотен ничтожна.

Что это — баловство ради демонстрации возможностей искусственного интеллекта?

 — Поспорил бы о художественной ценности.

 — Среди восстановленных работ, кстати, есть и Кандинский. Который Василий...

 — Да, но речь сейчас о другом. Глубина творчества заключена в замысле художника, в том, что он хотел передать своим произведением. И что мы сделали? По описанию погибших картин обучили нейросетку стилю великих мастеров, и та повторила уникальную авторскую манеру письма. Поэтому искренне надеемся, что ценность картин именно с точки зрения искусства осталась: мы помогаем показать и понять, как художник работал, что изобразил. Да, рисовал не он сам, но важно ведь передать его задумку, послание.

 — Продолжу аналогию: вы воссоздали картины, а можно пойти дальше. Написал Рахманинов четыре фортепианных концерта, сочиним за него пятый, повторив манеру композитора. Сбацаем ещё одну комедию Шекспира. Снимем фильм за Эйзенштейна. И будет не хуже. В чём проблема?

Но какова ценность таких поделок? Не нивелируем ли мы то, что делали художник, писатель? Не возникнет ли конфликт, когда перестанем понимать, где настоящее, а где искусственное?

 — Хороший вопрос про пути развития искусства.

Возьмем классиков голландской живописи. Был Рембрандт и его последователи, рисовавшие примерно в той же технике. Мы с удовольствием смотрим на картины и не переживаем, что ученики поражали учителю.

Искусственный интеллект существует не сам по себе, с ним работают искусствоведы. Нет такого, чтобы ИИ взял и сам что-нибудь нарисовал. По крайней мере, пока. Процесс контролируют наиболее образованные специалисты, они понимают, как правильно поставить задачу и оценить результат.

И почему тогда нельзя сказать, что следующее произведение Рахманинова — развитие его творчества, но с точки зрения искусственного интеллекта?

 — Наверное, во мне говорит консерватизм, страх, что дипфейки подменят подлинное. И мы не поймем, что видим. Звонит кто-то, представляясь твоим знакомым, но это не он, а говорящий человеческим голосом робот.

Лучше глаза в глаза, хочется увидеть напротив не машину, а живое существо.

 — С этим полностью согласен. Личное, человеческое общение будет становиться всё более важным, нужным, востребованным. И мы станем ценить его всё больше. По себе уже замечаю, что час, проведённый в хорошем общении, куда полезнее поглощения информации, которую — солидарен с вами — сгенерил искусственный интеллект. Я много работаю в гаджетах: электронная почта, мессенджеры. Но новости стараюсь читать раз в день. Заметил, выверил по приборам, фиксирующим эмоциональное состояние: если постоянно нырять в информационный поток, учащается пульс, растет уровень стресса, поднимается давление. Новости не смотреть нельзя, но тонуть в них, значит, держать себя в излишнем напряжении.

 — Классик советовал не читать советских газет по утрам.

 — Других-то нет.

 — На ночь пролистываете дайджест за день?

 — Так тоже неправильно. Зачем перед сном портить настроение плохими новостями? В девять вечера смотрю. Поверьте, если случится что-то большое, вам обязательно кто-нибудь сообщит. Ну какое влияние вы имеете на сложные события, происходящие каждый день? Примерно никакое. Если бы влияли, они не были бы для вас новостями. Вечером прочитали — и хватит.

Перегрузка информацией точно не способствует укреплению здоровья и продлению жизни...

— А долгожители, кстати, для вас начинаются с какого возраста?

 — Всё, что «сто плюс».

 — Серьёзная планка. Рассчитываете вступить в клуб?

 — Даст Бог, вступлю. Задача такая стоит.

 — И тогда наступит долгая и счастливая жизнь?

 — Важнее уже сейчас найти смысл в пребывании на белом свете. Говорил вам: начинаю скучать, когда не вижу большой цели, к которой можно и нужно идти.

— Для себя ее выбрали, Александр Александрович?

— Для меня большая цель — быть полезным стране, менять ее к лучшему вместе со Сбером. И, знаете, меня очень вдохновляет вот такая гордость — за страну, за то, что делаем. Это та цель, тот смысл, который себе ставлю, и то, что реально драйвит.

— Теперь переходим к деталям, понижаем планку до уровня ячейки общества.

 — Семья — главная моя опора. Важно, чтобы у дочек все получилось. Младшая учится в муниципальной школе, собирается перейти в лицей при Вышке, в будущем планирует стать вашей коллегой. Ее привлекает теле- и радиожурналистика, всё, что с этим связано. Старшая уже занимается в Высшей школе экономики на маркетинге.

Я долго рассказывал им про искусственный интеллект. Но девочки больше гуманитарии. Ну и отлично! Хотя старшая начала программировать на «Питоне», недавно на экзамене получила максимальную оценку — десять баллов. Так что, может, и повернут еще в сторону машинного обучения, искусственного интеллекта.

 — Время есть.

 — Это правда!

О молитве, мыслемешалке, ковиде, гордыне, вере и притче о талантах

— В начале разговора вы сказали фразу, что заканчиваете мирской день молитвой…

— И начинаю его с обращения к Богу. Это дает правильный настрой с утра. А вечером позволяет еще раз посмотреть с высокой точки на то, что сделал, дать оценку и хорошему, и плохому с позиции вечных ценностей, а не повседневной суеты. Молитва выверяет реальность, приводит в соответствие.

Раньше, как и большинство людей, живущих в мегаполисах и перегруженных работой, я засыпал с трудом. В голове крутилась бесконечная мыслемешалка. Мозг подсказывал сценарии всевозможных катастроф, которые, к счастью, никогда не происходили, тем не менее отбирали силы.

Сплю спокойно, ничего не беспокоит, утром себя гораздо лучше чувствую. Огромный плюс!

— Читаете какую-то определенную молитву?

— Православное вечернее правило на сон грядущий. Всё занимает минут пятнадцать-двадцать.

Это точно лучше, чем ворочаться с боку на бок, представляя, что плохого произойдет завтра.

— В какой момент вы пришли к вере?

— Это случилось не вдруг. Был период, когда уделял общению с Богом гораздо меньше внимания.

Всё поменялось после ковида.

В 2021 году заболел очень сильно, попал в больницу, перенес мощный цитокиновый шторм. Помню, лежу под капельницей, состояние скверное, ничего не помогает. Спрашиваю завотделением, кому позвонить, какую помощь попросить, чтобы ускорить лечение. Перечисляю фамилии светил медицины, к которым могу обратиться. Врач внимательно посмотрела на меня и ответила: мы делаем максимум, кому бы вы ни звонили, ничего не произойдет. Остается, по сути, только молиться.

И эти слова произвели сильное впечатление…

— Классика жанра: человек вспоминает о Всевышнем в минуты беды, скорби…

— Конечно. Сила Божья в слабости проявляется, как сказал апостол.

— И все же: когда вы впервые обратились к Богу?

— Я учился в старших классах школы, и мы с мамой поехали в Киев на экскурсию. Пришли в Печерскую лавру. Помню ощущение летнего вечера, заката и спокойствия, которое даже трудно описать словами. Что называется, снизошла благодать Божья. На душе одновременно стало ясно, светло, мирно и радостно. Никуда не хотелось бежать, лишь сесть и раствориться в красоте и покое. Глубочайшее эмоциональное переживание.

Видимо, тогда и начался мой путь к вере.

Крестился я поздно, лет, наверное, в девятнадцать, уже студентом.

Формального повода не было, шло осознанное, поступательное движение.

— А почему потом перестали ходить в храм?

— Посчитал, что сам всё могу. Гордыня.

— Это какой этап?

— Работа на Украине, в Турции. Дела, карьера складывались хорошо, всё перло вверх. И зачем мне Бог? Мы же к Господу зачастую относимся, как к Деду Морозу: слушай, старичок, я поставил свечку, и ты сделай что-нибудь приятное. Такой размен. Тебе — молитву, мне — подарок.

— Так не работает?

— По-разному работает, это Бог решает. Но я понял, что к вере нельзя относиться потребительски. Храм — не магазин, куда приходят за покупками и заказами.

Болезнь, другие большие события заставляют переосмыслить отношение.

— Посты блюдете?

— Великий уже четвертый год стараюсь проходить. Конечно, не самый жесткий монастырский устав с сыроедением, но на это время становлюсь веганом. И другие посты держу по мере сил. Самый сложный для меня Рождественский. Он ведь идет через Новый год. В 2024-м крепился до 25 декабря, потом взял паузу на праздники, а 3-4 января снова вернулся на правильный путь.

Что тут скажешь? Видимо, пока слишком слаб, чтобы встречать постный Новый год.

— У вас жизнь такая, имеете право просить у неба льготный режим. Как путешественники или воины.

— Знаете, это раньше путник шел на своих двоих из деревни в деревню, ему нечего было есть, поэтому всё годилось в пищу. А когда сегодня топ-менеджер летит бизнес-классом в пятизвездочный отель, говорить о каких-то скидках, мягко говоря, нечестно. Я против такого лукавства. Это же отношения с самим собой…

— Семья поддерживает вас?

— Полностью, хотя не давлю. Нельзя насильно привести к Богу. С женой иногда совершаем паломничества, ходим на службу. С детьми — раз в неделю воскресная вечерняя молитва. Читаю отрывок из Евангелия. Скажем, неделю о мытаре и фарисее, потом — о блудном сыне. И молимся, приучаем.

Регулярно хожу на исповедь к духовнику. Это важно — быть честным перед собой, людьми и Господом. Ведь покаяние, метанойя по-гречески, и есть изменение. Если этого не происходит, нет никакого смысла в исповеди. Человек сам определяет меру, на которую готов открыться, чтобы стать лучше, чище.

— В массовом сознании банкиры, ростовщики и прочие акулы капитализма ассоциируются с теми, кто не склонен к сантиментам. А верующим — наоборот — нельзя без эмпатии, умения слышать, понимать, прощать. Как одно сочетается с другим?

— В каждом из нас столько разного перемешано… Всё зависит от того, как распорядишься тем, что даровал Господь.

Расскажу притчу из Евангелия о десяти талантах. Напомню, талант — единица массы, мера серебра в античные времена.

Так вот. «Господин, отправляясь в чужую страну, призвал к себе рабов и поручил им свое имение. Одному рабу дал пять талантов, второму два, третьему один. Каждому по силе его. Раб, получивший пять талантов, вложил их в дело. Пока господин был в отлучке, он приобрел другие пять талантов. Точно так же поступил и тот, которому были даны два таланта. Он преумножил их.

Получивший же один талант закопал его в землю. Тем самым скрыл серебро своего господина».

— Мораль?

— Используй возможности и способности во благо, не зарывай талант.

Мы ведь знаем: около двадцати предпринимателей за заслуги прославлены православной церковью в лике святых. Есть и новомученики.

— Чем не цель, Александр Александрович?

— Мои амбиции гораздо скромнее. Уже сказал, главное для меня — служение Родине. Искренне хочу, чтобы страна развивалась, шла вперед, а люди в ней были счастливы. При этом лично мне важно, чтобы мы оставались на традиционных ценностях.

Наша вера — сильный, мощный стимул к процветанию Отечества, его духовная опора. На том стоим и стоять будем…