Все новости

Антиюбилейные мысли. К 80-летию Венедикта Ерофеева

Олег Лекманов — об авторе поэмы "Москва — Петушки"

Как известно, автор поэмы "Москва — Петушки" терпеть не мог юбилейной риторики и пышных слов. "Он любил говорить: "Давай только без высокопарщины", — вспоминает ерофеевский приятель. "Пафоса он не выносил", — вторит приятельница. А сам Ерофеев в записной книжке 1973 года весьма выразительно объяснил, как, по его мнению, нужно высказываться о вызвавшем восхищение явлении искусства: "Не надо говорить о спектаклях "отлично", "великолепно" и прочее. А например, так: "С самого начала спектакля ужасно хотел попысать, но не сходил до самого конца".

Хорошо можно себе представить насмешливую реакцию Ерофеева на сегодняшние торжественные вечера, юбилейные речи и бесконечные телерепортажи, в которых, мучительно перекрикивая стук колес электрички, бедные корреспонденты рассказывают нам о том, что "сегодня Веничка наконец-то доехал до Петушков".

Кстати сказать, Веничкой Венедикта Васильевича Ерофеева именовали или самые близкие друзья из университетской компании (в которой и вообще было принято полушутливо называть друг друга уменьшительными именами — Володенька Муравьёв, Лёвушка Кобяков, Женечка Костюхин), или уж совсем далекие знакомые, извинительно путавшие автора поэмы "Москва — Петушки" с ее главным героем и рассказчиком.

Между тем Венедикт Ерофеев, конечно же, не был равен Веничке Ерофееву. Вернее, так: Веничка — это был идеальный, дистиллированный Венедикт, совершенно не чуравшийся пафоса и легко вступавший в контакт с окружающими его людьми

Новый князь Мышкин, очищенный от тех ставрогинских качеств автора поэмы, о которых вспоминают хорошо знавшие его современники.

"В Вене мерещилось иногда что-то версиловское, иногда — ставрогинское", — отмечает Ольга Седакова.

Ангелоподобность главного героя, с одной стороны, делает его бесконечно милым и обаятельным, а с другой — несколько менее объемным и глубоким, чем сложный и разный автор поэмы.

"Я бы сказал так, что сам по себе Веня был гораздо интереснее, чем его лирический герой", — признается один из друзей Ерофеева.

Вариации книжных обложек поэме Венедикта Ерофеева "Москва-Петушки" Анатолий Морковкин/ТАСС
Описание
Вариации книжных обложек поэме Венедикта Ерофеева "Москва-Петушки"
© Анатолий Морковкин/ТАСС

Хотя читатели, конечно, помнят о том, что пути героя поэмы "Москва — Петушки" и ее автора оборвались сходно (герою в финале вонзили "шило в самое горло", автор спустя 20 лет после написания поэмы умер от рака горла), жизненные "сюжеты" Венички и Венедикта в главном не совпадают.

Веничка на протяжении поэмы стремится во что бы то ни стало добраться до вожделенного земного рая, его гибель — следствие жестокого и абсурдного устройства окружающего советского мира, но сам герой гибели хотел бы избежать

Венедикт, кажется, к достижению земного счастья особенно не стремился. С 18 лет, после смерти отца, он начал ставить опаснейшие саморазрушительные эксперименты, так что его заболевание стало отнюдь не случайностью, а логичным завершением этих экспериментов.

Адресат посвящения поэмы "Москва — Петушки" Вадим Тихонов полагал: "Он погиб из-за этого, по существу, что он все время экспериментировал над самим собой: при какой степени опьянения какое у него душевное состояние. Он четко все фиксировал".

"В каком-то смысле закономерно и показательно, — говорит Марк Гринберг, — что, заболев, Веня лишился едва ли не главного своего средства воздействия на окружающих — пропал его чудесный голос".

При этом объектом беспощадных экспериментов Ерофеева оказывался не только он сам, но и многие люди рядом.

Иллюстрации к произведениям Венедикта Ерофеева Валерий Шарифулин/ТАСС
Описание
Иллюстрации к произведениям Венедикта Ерофеева
© Валерий Шарифулин/ТАСС

"Возлюбленным его университетским не позавидуешь никак. Тут включались разрушительные силы, — рассказывал ближайший друг автора поэмы Владимир Муравьёв. — Близко подошедшие становились объектами почти издевательских экспериментов. А вокруг него всегда был хоровод. Многое он провоцировал. Жизнь его была непрерывным действом, которое он режиссировал, — отчасти сочинял, отчасти был непредсказуем, и все становились соучастниками этого действа".

Об одном из подобных экспериментов Ерофеева вспоминала Лидия Любчикова, хорошо знавшая и очень любившая автора поэмы "Москва — Петушки".

"Однажды он сказал мне, что хочет собрать в своей деревне мужей, жен, любовниц мужей и любовников жен. Я его идеи не оценила и даже рассердилась, что он хочет всех "наколоть на булавку и разглядывать". А он улыбался, мечтательно прищуривался и приятным голосом говорил: "Нет, это было бы очень интересно". Я сейчас вспоминаю его милое лицо, и мне смешно и грустно. И я понимаю, что у него, очевидно, была потребность встать в сторонку или над и посмотреть. И это нисколько не исключает, что он смотрел из своего "над" с любовью, нежностью. А большинству, наверное, кажется, что со злостью, тяжестью, ерничеством".

Вот эта "потребность встать в сторонку или над и смотреть", по-видимому, очень многое определяла в отношении Ерофеева к миру

Мы с соавторами даже биографическую книгу о нем назвали "Венедикт Ерофеев: посторонний".

А может быть, следовало бы ее назвать "Венедикт Ерофеев: наблюдатель".

С неугасающим любопытством наблюдал он различные формы жизни на планете Земля, иногда с холодноватым любопытством экспериментатора-вивисектора, иногда — с любовью и нежностью бережного садовода.

"Вернулся к цветочным заботам на балконе, — записал Ерофеев в дневнике 1986 года. — Наблюдаю с умиленьем, как раскрывается первый анютин глаз немыслимого цвета. В августе их будет бездна. Вьюнки ползут по десяти путям, но пока не цветут. А между тем настурции и васильки начинают клониться к упадку. Астры по-прежнему крохотны".

Мнение редакции может не совпадать с мнением автора. Цитирование разрешено со ссылкой на tass.ru